Глава 15

Сказал он это тихо, глядя в сторону.

[Тигр в холсте. Нарисованный тигр?]

— Тигр, — повторил я. — На холсте. Нарисованный?

— Нарисованный. Масло. — Он переложил сверток из руки в руку, бечевка скрипнула. — Я понимаю, как это звучит.

— Вы не представились.

— Снегирев. Аркадий Львович. Я держу писчебумажную лавку на Садовой, у моста. — Он смотрел на мой прилавок, на Хоню, снова на прилавок. — Холст принадлежал моему брату. Он умер в сентябре. Он служил на южной границе, врачом, двадцать с лишним лет, оттуда и привез эту вещь. Она висела у него в кабинете, куда он никого не пускал. Я думал, чудачество.

[Петя, это не картина. То есть картина, но… нет, подожди, я скажу иначе. Он там живой. Он там не спит!]

Хоня на прилавке подобрался. Металлические перья-шерстинки на загривке у него поднялись одно за другим, с тихим звуком, какой бывает, когда проводят ногтем по гребню. Снегирев заметил это и отодвинулся от прилавка на полшага.

— Что было, когда вы его развернули? — спросил я.

— Я его развернул дома, в гостиной, на полу, целиком. Мне хотелось посмотреть, что там такое, из-за чего брат не пускал людей в кабинет. Там нарисован тигр. Во весь холст, в рост, больше меня. Я еще подумал, что написано, пожалуй, хорошо, с душой, хоть и грубовато. А потом он на меня прыгнул.

— Прыгнул.

— Вышел из холста и прыгнул. Я упал. Он нависал надо мной. — Снегирев снял шляпу и вытер лоб тыльной стороной руки. — Я пролежал на полу, не шевелясь, минуты три, кажется, но потом он, видимо, потерял ко мне интерес, походил по гостиной, уронил горку с посудой, лег и исчез, снова вернулся на полотно. Холст лежал на полу, как я его бросил. Я свернул его, не глядя, перевязал и три недели держал в чулане. Продать не могу: кому? Сжечь не могу, это брата. В управе сказали, что вы вернулись, вот я и решил, что стоит обратиться.

— Поэтому вы просите не разворачивать?

— И не целиком. Я ведь не знаю, от чего он выходит. Может быть, от того, что холст открыт весь. Может быть, от того, что на него смотрят.

Я протянул руку. Он отдал сверток не сразу, подержал еще секунду.

Холст был тяжелый, плотный, старый даже на ощупь. От него странно пахло. Не краской, не пылью чулана. Пахло зверем и сухой шерстью.

[Он слышит, что его держат. Я чувствую, как он там ворочается. Петя, я хочу на него посмотреть! Только не тут, не в зале.]

— Внизу у меня есть комната, в которой можно делать с вещами что угодно, — сказал я Снегиреву. — Там мы его и развернем.

— Вы уверены?

— Нет. Но в зале я его разворачивать точно не буду, тут ведь товар, а если не развернуть, то как мы поймем, что с ним делать?

Зоя у дальнего стеллажа держала книгу учета и слушала. Теперь она повернулась.

— Петр Алексеевич, — при клиентах она предпочитала обращаться на вы. — Вы сами с утра сказали: сегодня ни для кого, кроме срочного.

Голос у нее был такой, что Снегирев вздрогнул, а потом перевел на нее недоуменный взгляд. Зоя доставала ему до плеча.

— Это достаточно срочное, думаю, — сказал я. — К тому же надо же начать с чего-то дела на старом месте, и что-то настолько простое как раз сойдет для пробы пера. Аркадий Львович, идемте. Хоня, ты тоже за мной.

Кот спрыгнул с прилавка раньше, чем я договорил.

— Простое, говорите?.. — пробормотал Снегирев.

В камеру мы спустились втроем. Лестница из угла мастерской шла вниз в два колена, ступени были высокие. Снегирев на ней держался за стену. Хоня шел последним, а у двери, конечно, попробовал проскочить вперед. Я придержал его за загривок.

— Внутрь. К стене. Сидеть.

Он сел у стены за моей спиной.

Камера была почти пуста. Каменный пол, каменные стены, свет от потолка, ровный, без ламп. В дальнем углу стоял верстак, на котором Илья, по его словам, разнес прибор клиента: царапины остались. Дверь за нами закрылась сама и щелкнула.

[Все, милый, теперь тут можно все. Разворачивай.]

Я положил сверток на пол посередине, развязал бечевку, откинул первый слой.

Лапа. Крупнее моей ладони раза в три, с втянутыми когтями, написанная быстро и небрежно, но при этом так, что под шкурой угадывались мышцы. Снегирев был прав. Грубо, но очень умело.

Я откатил рулон чуть дальше. Полосы по боку, рыжее и черное, а между ними свет, какого в обычной краске не бывает. Третий оборот. Морда. Глаза были закрыты.

Я присел на корточки и оглядел холст, как оглядывал любую вещь, которую приносили чинить. Чинить тут, разумеется, было нечего. Контуров, какие клал мастер, в холсте не нашлось. Вещь держалась сама.

— Он спит? — сказал Снегирев шепотом.

— Отойдите к двери. Не к стене, к двери. Но что бы ни случилось, не бегите.

Я откинул последний оборот.

Холст лег на пол целиком, в почти три метра длиной. Тигр на нем лежал, подобрав лапы. Глаза открылись раньше, чем я успел отойти. Он уже смотрел на нас.

Он поднялся из холста, как из воды: сначала голова, потом плечи, потом весь. В холке он доставал мне до пояса, тяжелый, низкий, шаги его по камню были беззвучны. Он глянул на меня, потом мимо меня, на Снегирева, и прыгнул.

Вот только не долетел. В воздухе его повело назад, он ударился боком о невидимое, отскочил и тут же втянулся в холст, хвостом вперед, с коротким рыком. Не прошло и пары секунд, как он снова лежал в полотне, но уже оскалившись и с открытыми глазами.

Снегирев вжался в дверь обеими ладонями.

[Вот так, Петя. Тут я могу хоть до утра его возвращать. Только он от этого злее только становится, ты видишь.]

«Вижу».

Хоня за моей спиной издал звук, которого я от него не слышал: низкий, с клекотом. Я опустил руку. Он замолчал.

— Аркадий Львович. Вы сказали, брат никого к нему не пускал. А сам?

— Сам сидел в кабинете иногда по много часов, даже когда не было работы. Читал вслух — Снегирев сглотнул. — Я думал, это просто причуда. Похоже, он читал ему.

Я подошел, положил ладонь на полотно, провел ей вдоль краев, потом положил прямо на лоб нарисованного тигра. Тот беззвучно, но явно очень недовольно зарычал.

Это совершенно точно был спонтанный артефакт, такой же, как Лиза. Но Лиза была человеком, ну, плюс-минус, и с ней еще хоть как-то можно было договориться. А с этим как договариваться?.. Хотя погодите.

— Вы сказали, что он вас не тронул в первый раз.

— Да. Он наскочил, а я с перепугу просто замер, зажмурился, подумал, что вот-вот встречусь с братом на том свете, — Снегирев невесело хмыкнул. — Но он просто постоял надо мной немного, а потом ушел.

— Просто стоял и все? Вспомните, это может быть важно.

— На самом деле… — Снегирев задумался, после чего его лицо вдруг исказилось в выражении понимания. — Знаете, я думал, он на меня просто дышал, но, если задуматься, звук был не такой. Не выдох, а вдох.

— Он вас нюхал?

— Кажется, да.

«Лад, может быть, что тигр, который был привязан к его брату, опознал в нем кого-то вроде родича и потому не стал нападать?»

[Сложно сказать. Спонтанные артефакты работают по своим правилам, и эти правила каждый раз разные, их нельзя систематизировать. Но в одном ты прав: объект, ставший спонтанным артефактом, по сути является отражением реальности. Тем более когда это настолько буквально: не какая-то шкатулка, а самый настоящий тигр. А тигр не может вести себя как домашний питомец просто так. Должна быть причина. И та, что ты назвал, более чем логична.]