— Поймут, — кивнул он. — Здесь, конечно, поймут. Я бы сам сделал то же и в вашем возрасте, и в своем. Хотя, что это я, если бы это делал я, живым он бы во дворец не вернулся… Ладно. Кончилось так, как кончилось, никто из наших не пострадал. Вопросов к вам не будет. Ни у короны, ни у меня.

Я кивнул, мы пожали друг другу руки и он ушел обратно, снова через клумбу.

Экипажи тронулись в полдень. Пинар-Реаль скрылся за первым же поворотом. Дорога пошла вниз, той же нижней петлей, по которой ночью ушла карета Савельева.

В Магерит мы вернулись к вечеру следующего дня, и до половины октября я сдавал дела.

Это оказалось дольше, чем я думал. За год у посольского эксперта накопилось больше бумаг, чем у иного нотариуса: заключения, описи, переписка с иберийскими, и не только, мастерскими, тетради сверок для дворца.

Фома складывал их в папки, папки в ящики, а ящики выносили работники посольства, так что к последнему дню кабинет на первом этаже опустел так, что в нем снова стало слышно эхо. На верстаке осталась только вещь из Барсино, которую я закончил и собирался отдать лично, так как добираться до дома на этот раз нам предстояло морем как раз через этот город. Ее я упаковал в солому и забрал с собой.

Проводы Оболенский устроил в приемной зале на втором этаже, в последний вечер. А уже назавтра нам предстояло отъезжать обратно домой. Мне уже не терпелось, признаться.

Глава 13

Собрались свои и посольские, человек двадцать: секретари, атташе, две дамы из канцелярии, Фома с женой. Марк с Азалией заняли место у окна, Николай все держал Лару под локоть, Ася с Семой устроились в углу у буфета. Сема время от времени что-то оттуда брал. То, что он теперь мог не есть ведрами, не значило, что он этого не хотел.

Оболенский вышел к столу с грамотой в руках. Начал он, как всегда, с проформы: поблагодарил собравшихся, напомнил, по какому поводу собрались, назвал меня по чину и должности. Потом развернул лист и, не меняя голоса, прочел.

Грамота была короткая. Ее императорское величество, во внимание к заслугам кавалера Воронова на службе империи в иберийском королевстве, жаловала его баронским достоинством со всеми правами и преимуществами оного. Дата, подпись, печать красного воска с двуглавым орлом. Оболенский свернул лист и вручил мне, двумя руками.

Первой захлопала Лара, громче всех, за ней остальные. Фома утирал глаза платком и делал вид, что сморкается.

[Барон! Петя, ты барон! Нет, подожди, это же… это теперь что, тебе надо кланяться? Нет. Не буду. Барон!]

«Как ты себе это представляешь?» — хмыкнул я.

Когда гости разошлись по зале к столам, Оболенский взял меня под локоть и отвел к окну, подальше от остальных.

— Это все были формальности, Петр Алексеевич. — Он отвернулся к окну, во двор, где зажигали фонари. — Теперь скажу от себя. За таких, как вы, обычно дерутся. Я говорю это без всякого преувеличения, мне предлагали за вас многое.

— Спасибо, Андрей Платонович.

— Не за что. Это я говорю вам спасибо за чудесный год. — Он обернулся к зале. — А теперь позвольте показать вам того, кто сядет за ваш стол.

Нового эксперта привел Фома и представил мне он же.

Венедикт Аполлонович Кружилин оказался человеком лет тридцати пяти, худым, в сюртуке из хорошего сукна, который сидел на нем, правда, довольно косо.

На шее у него висели три пары очков на трех шнурках разной длины. Пока Оболенский называл его мне, он успел сменить одну пару на другую и обратно. В левой руке он держал книжечку в клеенчатом переплете с карандашом, вставленным в корешок.

— Воронов, — сказал он и подал руку. Говорил он быстро, проглатывая концы слов. — Наконец-то. Я читал ваши заключения, все, что дошло до столицы. Даже про сверку для дворца. Скажите, у вас мастерская здесь? Можно посмотреть? Говорят, вы ее сами переделывали.

— Переделывал. Но ее вам ведь и так покажут, когда вступите в должность.

— Покажите вы, пожалуйста. Это будет большая честь для меня.

Я глянул на Оболенского. Тот пожал плечами. Я повернулся к Кружилину.

— Прошу прощения, но я уже не работаю, и тут с невестой, которую было бы нехорошо бросать. Так что мастерскую вам придется смотреть завтра и самому. Но когда ваш год подойдет к концу и если вы не останетесь, приезжайте в Грозов, в мою Лавку, там я покажу вам все что захотите.

— Никаких проблем, — он усиленно закивал. — Я все понимаю. Наслаждайтесь заслуженным отдыхом.

Я еще раз поздравил его с вступлением в должность, после чего пошел к своим. Назавтра нам предстоял отъезд, к всеобщему удовольствию, опять же, всеобщий. Изначально Марк с Азалией должны были уехать раньше, так как у него был только месяц в Магерите, но по моей просьбе Оболенский пообщался с нужными людьми и Марку придумали, чем еще заняться в Иберии до конца моего срока на должности.

За пару дней мы доехали до Барсино, где я передал ящик с артефактом заказчику, а утром следующего дня вышли в море на пароходе под иберийским флагом, который шел на север с остановками и брал пассажиров как раз до Грозова.

Кают у нас было четыре на восемь человек. Первые сутки ушли на то, чтобы разложить вещи, найти столовую и понять, кто как переносит качку на большом корабле.

Хуже всех переносил ее Сема, хотя на маленьком кораблике во время плавания по заливу был как огурчик. По словам Аси, дело, возможно, было в побочных эффектах татуировок. Он сидел на палубе у борта, зеленый, с закрытыми глазами, и на все вопросы отвечал, что ему хорошо.

— Хорошо ему. Пей давай, — сказала Ася, присаживаясь рядом с кружкой.

— Что это?

— Пей, говорю. Через минуту захочешь к борту, так что иди на корму, там никого. Но потом полегчает.

Сема выпил, посидел, открыл один глаз.

— Понял, — сказал он, встал и поспешил куда сказали.

Правда, хотя плохо было Семе, куда больше внимания уделялось Ларе. Николай не отпускал ее локтя на лестницах. Сема, оправившись, носил ей из столовой все, в том числе то, что она не просила. Даже Ася поила ее чем-то из своей сумки по часам.

— Да я здорова! — говорила Лара, отмахиваясь сразу от всех. — Петя, скажи им. Ты тут один нормальный.

— Коль, отпусти жену.

— Отпущу когда родит.

Азалия сказала, не поднимая головы от книги:

— Беречь беременную правильно. Раздражаться на это неправильно.

— Эх, — выдохнула Лара. — Даже Азалия против меня.

— Вообще, если вы своей гиперопекой создаете ей только еще больше стресса, — наставительно произнес я, — то от этого лучше никак не станет.

После этого все, наконец, послушались и хотя кружить вокруг Лары не перестали, начали делать это с приемлемой дистанции.

* * *

Грозов открылся с воды после полудня, по-осеннему серый после ярких иберийский пейзажей, с портовыми кранами и мачтами яхт в дальнем конце гавани.

Николай толкнул меня плечом.

— Ну что, барон. Домой возвращаешься уже титулованным?

— Это мало что изменит, — хмыкнул я. — Я даже не уверен, что мне пожалуют землю, как должно быть. Все-таки это было с перескоком через титул.

— Это изменит отношение к тебе, как минимум, — со знанием дела сказал Николай. — Кавалер-кавалером, но в глазах обычных людей только барон — полноценный аристократ.

Я задумался.

На таможенном посту пристани нас ждал досмотр.

Это была обычная процедура, через нее проходили все, кто сходил с иностранного судна: стол, чиновник в мундире с нашивками, а рядом с ним досмотровый артефакт, медная рама на треноге, через которую проносили багаж.

Чиновник был молодой, въедливый и очень серьезный. Сундуки он пропустил без вопросов, но когда через раму пронесли мой саквояж, рама коротко загудела, и он поднял руку.

— Откройте, пожалуйста.

Саквояж я открыл. Он вынул инструменты, вынул бумаги, вынул ящичек с иглами и добрался до ключа.