— Эй, ты куда её? — раздалось сзади. — Мы не закончили!
— Пусть идёт, — лениво бросил кто-то из угла. — Одна ушла — другая придёт. Вон, смотрите, какая свежая.
Я почувствовала, как чьи-то пальцы сжали моё запястье. Сергей, всё с той же мутной улыбкой, дышал перегаром мне в лицо.
— Ты ж пришла не просто так. Давай, показывай, что умеешь.
Я ударила его свободной рукой. Не знаю, как у меня получилось — куда-то в плечо, не сильно, но он отшатнулся скорее от неожиданности, чем от боли.
Но он только разозлился сильнее от моих действий.
— Ах ты, сука, — прошипел он, и его лицо исказилось. Мутные глаза вдруг прояснились, в них вспыхнула злоба.
Он схватил меня за ворот кофты, рванул на себя, и я ударилась спиной о стену. Затылок треснул о штукатурку, в глазах вспыхнули белые точки. Лена что-то крикнула, но её голос потонул в одобрительном гуле толпы.
— Сергей, кончай её! — кто-то заржал.
— Покажи, кто тут главный!
— Сначала пусть разденется, а потом развлекайтесь!
Я пыталась вырваться, но его пальцы сжимали ворот так, что я не могла дышать. Он прижал меня к стене, нависая, и я чувствовала запах перегара, пота, дешёвого табака. Его лицо было в двух сантиметрах от моего, и он улыбался — широко, хищно, предвкушая.
— Пусти, — выдавила я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Пусти меня…
— А то что? — он засмеялся, и толпа подхватила его смех.
Я ударила его коленом — куда-то в живот, наугад. Он охнул, ослабил хватку, и я рванулась в сторону, но он успел схватить меня за волосы. Боль пронзила голову, я вскрикнула, меня дёрнули назад, и я снова оказалась прижатой к стене.
— Сука, — он дышал тяжело, злость делала его лицо страшным. — Сейчас ты у меня попляшешь.
Он рванул ворот моей кофты, и я услышала, как трещит ткань. Холодный воздух коснулся ключиц, и я закричала — от страха, от отчаяния.
Никто не придёт мне на помощь.
Сергей уже тянулся к моей кофте, чтобы сорвать её окончательно, когда в зале вдруг стало тихо.
Тишина наступила мгновенно, будто кто-то нажал кнопку «стоп». Смех оборвался, крики стихли. Сергей замер, чувствуя, как что-то изменилось, но не понимая что.
— Руки убрал, — сказал голос за его спиной.
Сергей медленно обернулся, и я увидела, как его лицо вытягивается, как страх заливает мутные глаза.
В проходе стоял Егор.
Он был в одной футболке, без куртки, и я впервые видела его таким — не расслабленным, не ленивым. Плечи напряжены, челюсть сжата, руки сжаты в кулаки. За его спиной маячил Николай, но он даже не смотрел на Сергея — смотрел на меня, и в его глазах я прочитала что-то, похожее на жалость.
— Я сказал, — Егор сделал шаг вперёд, и толпа расступилась перед ним, как море перед бурей. — Убрал руки.
Сергей отпустил меня так резко, что я сползла по стене на пол. Он поднял руки вверх, показывая, что сдаётся.
— Я… я ничего такого, — залепетал он. — Она сама… ударила меня… я только…
— Только что? — Егор остановился в двух шагах от него. — Только порвал на ней одежду? Только хотел изнасиловать её?
— Я не хотел… просто испугать…
— Ты знаешь наши правила, — процедил Егор. — Мы не насилуем женщин и детей.
— Я больше не буду, — прошептал он. — Я уйду. Я…
— Уйдёшь, — кивнул Егор. — Но сначала тебе кое-что покажут. Чтобы в следующий раз, когда захочешь сделать больно девушке, ты вспомнил, что бывает с теми, кто нарушает правила.
Охранники поволокли Сергея к выходу, и в его глазах был дикий ужас, от чего мне стало дурно. Я не знаю, что с ним сделают, но не скажу, что мне его было бы жаль.
Егор повернулся ко мне. Я сидела на полу, прижимая к груди разорванную кофту, и смотрела на него снизу вверх. Он стоял надо мной, заслоняя свет, и я чувствовала, как всё тело дрожит — от холода, от страха, от того, что он только что спас меня.
— Вставай, — сказал он, протягивая руку.
Я не взяла. Поднялась сама, опираясь о стену, чувствуя, как дрожат колени.
— Зачем ты это сделал? — спросила я, и голос прозвучал чужим, хриплым.
— Он нарушил правила, — пожал плечами Егор. — Здесь все подчиняются правилам. Нет исключений.
Затем он повернулся в сторону Коли и что-то ему сказал, но вот что, я разобрать не смогла. Тот кивнул, потом снова бросил на меня взгляд и ушёл.
Егор повернулся к другим присутствующим и властным, не требующим повторения тоном сказал:
— Вы здесь потому, что мы это позволяем.
Тишина стала абсолютной. Люди, которые ещё минуту назад орали, свистели, требовали продолжения, сейчас сидели, вжавшись в диваны, боясь пошевелиться. Кто-то опустил глаза, кто-то смотрел в пол, кто-то — на Егора, и в этих взглядах было что угодно: страх, покорность, даже восхищение. Но никто не посмел возразить.
Егор обвёл зал тяжёлым взглядом.
— Правила знаете, — продолжил он, и голос его звучал ровно, без лишних эмоций. — Раз вы здесь, значит, вы их приняли. А вот что делать с теми, кто не хочет их соблюдать? С теми у нас разговор короткий.
Он развернулся ко мне.
— За мной.
Мы вышли из того зала, но не остановились. Я шла за ним и вцепилась руками в свою одногруппницу. Я боялась того, что они могут с нами сделать.
Дальше он остановился возле круглого столика и взял стакан с чем-то тёмным, затем обернулся к нам.
— Рина, — сказал он спокойно. — А ты неугомонная.
— Пусти нас, — я говорила сквозь зубы, чувствуя, как Лена дрожит за моей спиной. — Отпусти.
— Лена — может быть, — он отставил стакан на подоконник. — А ты — нет.
Он щёлкнул пальцами, и из-за угла вышли двое. Те самые охранники, что обыскивали нас на входе. Они молча взяли Лену за руки, отрывая её от меня.
— Не трогайте её! — крикнула я, пытаясь удержать.
— С ней ничего не случится, — Егор говорил ровно, будто успокаивал капризного ребёнка. — Её проводят в комнату, оденут, дадут воды. А ты… ты пойдёшь со мной.
Затем он подошел ближе.
— Не сопротивляйся, — сказал он тихо, наклоняясь к самому уху. — Хуже будет.
Он потащил меня по коридору, и я не могла вырваться. Лена, уже в чьих-то руках, скрылась за поворотом, бросив на меня последний испуганный взгляд. А меня вели дальше — туда, где коридор становился уже, свет — тусклее, а тишина — плотнее.
Мы шли мимо комнат, из которых доносились приглушённые голоса, женский смех, иногда — всхлипы. Я старалась не смотреть, но краем глаза всё равно выхватывала картины: на полу валялась разбитая бутылка, на стене — тёмное пятно, похожее на кровь.
Затем я увидела перед собой его.
Голос Игната вырвал меня из ступора. Затем я почувствовала, что больше не чувствую, как меня удерживали чьи-то руки.
— Я сказал, иди сюда.
Он стоял в конце коридора, у распахнутой двери. Свет из комнаты падал на него сзади, превращая фигуру в чёрный силуэт. Я не видела его лица, но чувствовала взгляд — тяжёлый, прожигающий, от которого хотелось стать маленькой и незаметной.
Ноги не слушались. Я сделала шаг, потом другой. Каждый давался с трудом, будто шла по вязкому песку.
— Быстрее, — приказал он, и в голосе не было ни капли терпения.
Я вошла в комнату, и дверь за мной закрылась с глухим щелчком.
Здесь было тихо. Слишком тихо после того, что творилось в гостиной. Ни музыки, ни криков — только моё собственное дыхание, которое никак не могло выровняться.
Игнат прошёл мимо меня, даже не взглянув, и сел в кресло у окна. Тёмное, кожаное, оно стояло так, что он оказывался в полумраке, а я — под светом единственной лампы, будто на сцене.
— Подойди, — сказал он, откидываясь на спинку.
Я сделала ещё несколько шагов. Остановилась в метре от него. Руки дрожали, и я спрятала их за спину.
Он смотрел на меня долго. Молча. Я чувствовала, как его взгляд скользит по лицу, опускается ниже, возвращается к глазам. В этом взгляде не было ничего человеческого.
Свет лампы падал на меня, выхватывая каждую деталь: разорванный ворот кофты, дрожащие пальцы, лицо, на котором, наверное, было написано всё — страх, усталость, отчаяние.
