«Между прочим, опасались не без оснований», – думал Крисп в вагоне метропоезда.

Вопрос об объединении военторгов в единую систему был решен в 1956 году, когда министр обороны Георгий Константинович Жуков и министр торговли СССР Дмитрий Васильевич Павлов (кстати, занимавшийся во время Великой Отечественной войны снабжением армий, защищавших Ленинград) обратились в Совет Министров СССР с соответствующим предложением. В результате 4 июня 1956 года было принято решение о передаче Министерству обороны всех предприятий Главвоенторга. Кто был инициатором этого решения, Крисп так и не понял, но полагал, что, скорее всего, это было политическое решение в духе тогдашнего руководителя страны Никиты Хрущева, который был склонен к упрощениям и объединениям.

С тех пор военторги подчинялись непосредственно министру обороны, а их руководители имели звания – интенданты военной службы (Д. В. Павлов был генерал-лейтенантом интендантской службы), которые, впрочем, были исключены из реестра воинских званий в 1984 году. Последним генерал-майором интендантской службы стал Ефим Ильич Гольдберг.

С одной стороны, такое объединение дало свои положительные результаты: система стала логически завершенной, все командиры округов и начальники гарнизонов стали нести ответственность за торговое обслуживание своих солдат и офицеров.

С другой стороны, армия стала в большей степени заниматься не свойственным ей делом. Едва ли не при каждой части создавались так называемые подсобные хозяйства, и личный состав в лице солдат и даже прапорщиков оказался втянут в кормление свиней, сбор еды для них и распределение мяса для солдатской и офицерской столовой (вместо того чтобы заниматься боевыми учениями). Командиры, сами того не заметив, стали центром притяжения многочисленных злоупотреблений, поскольку за их подписями мясо якобы уходило в столовую, а товары (в том числе и дефицитные, включая электронную технику, которая не имела широкого распространения, но пользовалась колоссальным спросом) – офицерам и почему-то даже солдатам, у которых, очевидно, не было средств на их приобретение.

Короче говоря, военторги предсказуемо стали колоссальной головной болью для Министерства обороны, а чтобы эта боль особенно не допекала, большинство руководителей военного ведомства абстрагировались от проблем, связанных с военной торговлей и хозяйствованием при воинских частях, переложив всю тяжесть ответственности на соответствующих заместителей, которые, естественно, не преминули переложить свою порцию ответственности на специальные службы, которые стали мини-торговым ведомством внутри огромного военного ведомства, своего рода государством в государстве. Причем бюджет этого государства подкреплялся теневыми доходами, что всегда сопровождает торговлю во все времена во всем мире. «Там, где есть денежные знаки, есть теневые миллионеры» – так, кажется, говорил Остап Бендер? Или как-то по-другому, но близко к этому.

Каким образом и между кем распределялись эти теневые доходы, оставалось только гадать. Впрочем, лучше об этом было не думать, что Крисп до недавнего времени успешно делал.

Теперь ситуация изменилась. Он втянут в расследование самоубийства начальника военторга. И хотя Розин сказал ему, что это дело его не касается, Крисп был в этом не уверен.

«Что-то мне подсказывает, что касается, – думал Крисп, когда открывал дверь своей однокомнатной квартиры. – Или скоро коснется».

На следующее утро Крисп, как обычно, сидел в своем рабочем кабинете и допрашивал молодого лейтенанта («лейтеху»), который во время бытовой ссоры с женой получил от нее удар по голове сковородкой и в ответ двинул ей кулаком в лицо, после чего та ударилась затылком о бетонную стену кухни и упала на пол. Вызванные врачи скорой помощи отвезли пострадавшую в больницу, где через два дня, не приходя в сознание, та умерла.

Дело было, как говорится, очевидное, но требовалось провести все необходимые следственные мероприятия, включая разные экспертизы, в том числе на предмет вменяемости «лейтехи».

Сам лейтенант ничего не скрывал, каялся, временами плакал, постоянно спрашивал, когда будет суд (ему не терпелось отправиться отбывать наказание). Ситуация усугублялась тем, что лейтенант продолжал жить в той же квартире, где произошло убийство (пусть совершенное по неосторожности, но убийство), и главное – в этой же квартире жили родители погибшей жены, которые в момент инцидента были на своей даче. Собственно говоря, они практически все время там жили, кроме зимы, но теперь, после гибели дочери, демонстративно перебрались в город.

Крисп с ужасом думал о том коктейле, в котором пребывали все эти люди, ежедневно каждый вечер неизбежно сталкиваясь в местах общего пользования (на весь день лейтенант уходил из дома и болтался по городу, большую часть времени околачиваясь недалеко от военной прокуратуры, и Крисп вынужден был его допрашивать чуть ли не каждый день, чтобы хоть чем-то того занять). Теперь Крисп знал о лейтенанте все, начиная с того самого момента, когда тот перестал писаться в постель во сне. Знал он все и о недолгой семейной жизни лейтенанта, история которой была похожа на сотни подобных семейных историй. Молоденькая школьница пришла на выпускной бал в военное училище, увидела лейтенанта, влюбилась в него. Все возражения родителей были отметены (что они понимают в любви), в скором времени состоялась свадьба. Затем лейтенанта распределили в весьма далекий гарнизон, и молодая жена категорически отказалась туда ехать. Но и расставаться с молодым мужем не захотела. Поэтому она упросила папу, который хотя и был на пенсии, но имел связи, подключиться к решению проблемы, и лейтенанта оставили в столице. Сам лейтенант был этому совсем не рад, он-то как раз вполне резонно считал, что, пока молодой, лучше начинать службу с трудностей. Да и военная карьера вдалеке от столицы строилась быстрее. А потом начались упреки, размолвки и ссоры, которые из словесных весьма скоро переросли в кулачные бои. Причем лейтенант в этом противоборстве выступал всегда в роли боксерской груши. Единственный раз, когда он ответил, был тот самый удар, после чего молодая и любимая (несмотря ни на что) жена отлетела к стене и врезалась в нее затылочной частью своей красивой головы.

Неоднократно Крисп ходил к военному прокурору и просил дать санкцию на арест лейтенанта, предупреждая, что либо тот сам с собой что-то сделает, либо родители погибшей дочери с ним что-то сделают. Но прокурор говорил, что времена сейчас не те, чтобы всех подряд в следственный изолятор направлять, да и суд может вынести приговор, не связанный с лишением свободы.

Таким вот образом продолжалась эта бодяга с лейтенантом уже больше месяца.

На столе у Криспа зазвонил телефон. Крисп снял трубку и услышал голос Розина:

– Ты один?

– Минуту. Подождите в коридоре, – сказал Крисп лейтенанту, и тот покорно вышел за дверь. – Теперь один.

– Привет. Что там у тебя?

– Привет. Убийцу жены допрашиваю.

– Какого убийцу? Впрочем, ладно, это потом. Надо встретиться. Давай в Нескучном саду. Через сколько сможешь подъехать.

– Через час.

– Договорились.

Крисп понял, спрашивать, что случилось, бесполезно, позвал из коридора «лейтеху» и стал завершать очередной допрос, который ничего нового для дела заведомо не давал.

Когда Крисп подошел ко входу в Нескучный сад, Розин уже ждал его. Они обменялись рукопожатием и пошли вглубь парка.

– Вот какое дело, – после продолжительного молчания начал Розин (Крисп его не торопил). – Пропали жена и дети начальника военторга.

– То есть как?

– Когда начальник военторга застрелился, их не было дома, они были на даче.

«Прямо как родители жены “лейтехи”», – отметил про себя Крисп, сплошные аналогии.

– Впрочем, они на этой даче чуть ли не круглогодично проживают, – продолжал Розин. – Дети даже там в местной школе учатся. Я, разумеется, дал команду сообщить им о трагедии. Офицер съездил и сообщил… Утешил. Хотя как тут можно утешить?