Музыка не изменилась, голос певицы тоже не дрогнул. Эгва продолжала петь о возлюбленном, которого ждала.

Первый рывок вышел коротким. Девушка дернулась, но еще ничего не поняла, продолжая петь о любви. Но Лэйрен больше не улыбался, он просто смотрел как его друг заламывает девушке руку за спину.

Эгва вскрикнула и все мужчины вокруг рассмеялись. А текст песни изменил смысл: теперь девушка просила о защитнике.

Я перестал следить за актерами, начал смотреть на картинку, ища монтажные склейки. Потому что знал, как все это снималось. Эгва падала отдельно. Кайрен держал ее руку в другом дубле. Лэйрен вообще стоял за камерой, когда снимали крупным планом пальцы, цепляющиеся за мокрые корни. Пятна крови на одежде наносили костюмеры. Разорванная сорочка существовала в четырех экземплярах с разным уровнем повреждений. Мужское колено возле бедра девушки в реальности находилось далеко от ее тела.

Я всё это знал, так как за всё это платил. Мало того, я утверждал съемочный план. И все равно через мгновение перестал видеть съемку и увидел настоящее: мужчины грубо тащили девушку в лес. Белая сорочка волочилась по земле и быстро стала грязной. Она пыталась вырваться, но не могла. Ее держали за плечи, за руки, за ноги.

Лэйрен шел рядом с друзьями. Шел очень спокойно. Он не изображал маньяка и не кривил лицо. А я понял, почему Эгва потребовала именно его. Сейчас он выглядел как мужчина, который привык получать всё. Он явно не считал себя злодеем. Он просто никогда не сталкивался с необходимостью учитывать чужой отказ.

В лесу началась сцена, которую на съемках все называли исключительно техническими словами.

«Захват».

«Переход».

«Крупный».

«Рука».

«Ткань».

«Следующий».

«Стоп».

«Еще дубль».

Теперь техники не было. Первое, что сделал монтаж, — убрал ощущение, что женщина может вырваться. Эгва рванулась всем телом. Уперлась босой ступней в мокрую землю. Почти выдернула одну руку. Второй мужчина поймал ее за другое запястье. Третий прижал ниже плеч, не давая выпрямиться.

На площадке между этими движениями проходили минуты. Здесь — секунды. И сразу стало видно простую физическую вещь: она меньше, легче, слабее. Одного мужчины уже достаточно, чтобы удержать и сломать. А их семеро, не считая предводителя.

Белая сорочка сначала порвалась на плече, потом на боку. Грязь появилась на колене, локте, щеке. Крови пока было мало. Одно пятно возле бедра, другое на боку. На белой ткани эффекта хватало.

И мужчины не выглядели обезумевшей толпой. Вот это было самым мерзким. Никто не ревел и не дергался в истерике. Они спокойно разговаривали друг с другом, смеялись, пили из фляг. Один держал, второй насиловал, другие ждали своей очереди. Кто-то поправил рукав, прежде чем наклониться. Кто-то, закончив, отошел в сторону и застегнул одежду. Следующий занял его место. У них всё было нормально.

И красота фери никуда не исчезла. Монтаж не сделал их уродами, свет не провалился в зловещие тени, грим не добавил им звериных лиц. Светловолосый всё еще был прекрасен. Мужчина с мягким ртом всё еще мог улыбнуться так, что в другом фильме зрительницы запомнили бы его до финальных титров. Лэйрен оставался тем самым по-настоящему прекрасным молодым императором, ради появления которого первые минуты клипа и существовали.

Только теперь один из этих безупречно красивых фери держал девушку, пока другой спокойно занимал место между ее ног. Третий ждал своей очереди. Четвертый смеялся. И отсутствие в них внешнего зла сделало происходящее особенно невыносимым. Они не превращались в чудовищ, чтобы сделать это. Им не требовалось переставать быть красивыми, воспитанными, веселыми молодыми фери из лучших семей империи.

Ненормальным было только то, что происходило с девушкой. Эгва сначала сопротивлялась всем телом. Потом сопротивление изменилось. Она уже не пыталась вырваться целиком. Закрывала лицо. Поворачивала голову. Подтягивала колено, когда могла. Пыталась освободить одну кисть, потому что на большее сил уже не хватало.

В одном кадре камера брала только ее пальцы. Они сжимали мокрую землю, и ногти прошли в грязь. Несколько тонких корней натянулись и оборвались. В другом было видно, как мелко дрожит предплечье, когда она снова пытается оттолкнуть мужчину.

Я знал, что дрожь сыграна. Знал, как между дублями Кайрен проверял ей кисть и плечо. Знал, что никто из мужчин не переносил на нее полный вес. Знал, что вся сцена построена с запасом безопасности. Но экран показывал другое. Тело женщины уставало раньше тел мужчин. Она чувствовала это, и зритель вместе с ней.

Вот этого от Эгвы я никогда не ожидал. В жизни ее сексуальность всегда связана с контролем. Она могла выйти на сцену почти голой, повернуться к залу спиной, медленно поднять руки над головой, но ощущение опасности все равно никуда не исчезало. Ее хотят. Но не жалеют.

Здесь она каким-то образом оставила красоту, но убрала угрозу. Оставила тело, но убрала власть над ним. Не до конца обнаженная, в грязи, с разорванной сорочкой, она при этом выглядела не испачканной, а чистой. Не в смысле девственности. Вообще не об этом. Просто весь стыд происходящего принадлежал не ей. Она не делала ничего грязного, грязное делали с ней. И от этого белая ткань, темные пятна и кровь работали сильнее любой наготы.

Кайрен сидел позади меня. Я услышал, как он резко втянул воздух. На экране в этот момент его собственная рука держала Эгву за запястье. Я помнил этот дубль: он почти не сжимал пальцы. Она сама тянула руку в нужную сторону, создавая сопротивление. В готовом материале взрослый мужчина без усилия удерживал женщину, которая не могла высвободить даже кисть.

Другой кадр и другой мужчина. Теперь Лэйрен: снова руки, чей-то сапог возле ее щеки, грязь на губе, сорочка, задранная выше бедра.

И ни одного прямого изображения полового акта. Эгва ничего не показала буквально. И именно поэтому сомнений в происходящем не оставалось. Мозгу не показывали, ему давали возможность понять. А дальше он сам дорисовывал картинку.

Голос Эгвы шел поверх изображения. По-прежнему чистый и красивый. И удивительно ровный. Она не пела криком, не изображала истерику и не ломала звук. И чем чище он оставался, тем сильнее мне хотелось, чтобы кто-нибудь остановил происходящее.

Она пела о защитнике. Не о мести, и не о том, как убьет их всех. О мужчине, который придет и заставит других мужчин убрать от нее руки. Но никто не приходил.

Я совершенно ясно понял, что произойдет после премьеры: половина страны захочет засадить Лэйрена Вальдо за решетку. Вторая половина — немедленно вытащить девушку из-под этих мужчин, укрыть, увести, закрыть собой, хотя все прекрасно знают, кто такая Эгва и что в обычной жизни чувство «надо срочно ее защитить» она не вызывает вообще.

И обе реакции возникнут одновременно с сексуальным желанием. Это было особенно страшно. Она оставалась потрясающе красивой, Лэйрен тоже, как и все остальные фери вокруг. Экран показывал самое красивое сочетание женского и мужских тел, какое мы могли себе позволить. И заставлял хотеть, чтобы все мужчины немедленно от нее отошли.

Я посмотрел на настоящего Лэйрена. Он сидел неподвижно, сцепив пальцы на колене, не отводя от экрана взгляд. На картинке молодой император присел возле девушки, взял ее за подбородок и повернул лицо к себе, потом дал пощечину, заставляя открыть глаза. Сказал что-то без звука и отпустил. Девичья щека безвольно ударилась о землю, глаза остались открытыми.

Следующий кадр: свора породистых озлобленных собак, привязанных к ветвям огромной ели.

Кайрен за моей спиной тихо сказал:

— Блядь.

В зале никто не отозвался и не шевельнулся.

На экране все мужчины уже поднялись. Поправляли одежду и ремни, смеялись. Эгва лежала на боку, поджав ноги. Белая ткань стала грязно-серой, пятна крови расплылись в районе поясницы и ниже.

Сначала казалось, что всё наконец закончилось. Потом подвели собак. Молодой император посмотрел на девушку, улыбнулся и пнул ее сапогом в живот. Она поняла, что ее ждет. Поднялась и побежала.