Но мне было на них плевать, меня интересовала только Марен. Она обнаружилась у противоположного края площадки, и я полез между канатами, чтобы немедленно проверить, в каком она состоянии.

Напарница стояла ровно, на обеих ногах, не держалась ни за бок, ни за руку, крови на лице я на расстоянии не разглядел. И внутри немного отпустило. Заодно взгляд успел отметить, как плотно ее странный черный костюм облегает тело сидки, но мысль была настолько не ко времени, что я от нее отмахнулся.

— Марен!

Она повернулась ко мне. Я подошел, схватил ее за плечи и немного развернул к свету. Под ладонями чувствовалась ткань и живое тепло женского тела. На мгновение мне захотелось притянуть ее к себе, но сейчас требовалось другое.

Первым делом осмотрел лицо. Крови не было, скулы целые, нос тоже, губы без рассечений. Черный капюшон закрывал волосы и часть лба, поэтому нормально увидеть кожу там я не мог, но внешне ничего не выглядело поврежденным.

Но это еще ничего не доказывало. Мне было нужно услышать ее голос, и я спросил:

— Он тебя задел?

— Нет.

— Где?

— Нигде.

— Марен!

— Калдер!

Я стиснул челюсть. Она отвечала так спокойно, словно вопрос «где тебя задел человек, который последние двадцать минут пытался тебя убить» действительно допускал ответ «нигде».

Я переместил одну ладонь с ее плеча ниже, потом быстро провел по всему телу. Иногда пальцы задерживали прикосновение чуть дольше, чем требовалось.Но Марен этого, кажется, вообще не заметила. А я заметил и заставил себя сосредоточиться на том, нормально ли она двигается и нет ли у нее боли при нажатии на участок тела.

— Голова?

— Нет.

— Ребра?

— Нет.

— Он вообще попал?

— Нет.

Вот на этом я завис. Несколько секунд просто смотрел на нее, пытаясь совместить услышанное с тем, что только что видел. Потом оглянулся на Деверна. Врач и ведущий оставались возле него, поврежденные руки и ноги лежали в совершенно ненормальном положении, а рядом стояли двое сидов с носилками.

Я снова повернулся к Марен.

— Точно? Ни разу?

— Ни разу.

Двадцать минут против такого противника — и вообще ничего. Ни удара по касательной, ни захвата, ни случайного столкновения. Только теперь, стоя рядом и трогая ее руками, я окончательно в это поверил.

Марен не отстранилась, пока я проверял ее на повреждения, и это неожиданно успокоило. Я опять провел ладонью по гладкому капюшону, по шее, по рукам, уже скорее для себя, чем потому, что мог таким образом обнаружить что-то принципиально новое.

Пальцы коснулись открытой кожи костяшек пальцев напарницы. Совсем обычное прикосновение, но тело неожиданно отозвалось как-то слишком быстро. Я убрал руки раньше, чем проверка превратилась бы во что-то другое.

Потом выдохнул.

— Ты, блядь…

Продолжения не нашлось. Сейчас хотелось одновременно выругаться, спросить, какого черта она устроила, и убедиться еще раз, что передо мной стоит действительно абсолютно целая Бренстед, а не девушка, которая через минуту свалится.

Некоторое время я просто стоял и рассматривал спокойное лицо Марен. Тревога за нее наконец начала отходить, но взамен пришло другое чувство, гораздо менее приятное. Только что завершенный бой изменил ту версию напарницы, с которой я существовал последние два года.

Я не стал спрашивать, что именно она сделала с Деверном. Спросил более важное.

— Ты знала?

Она посмотрела на меня.

— Что?

— Что он тебя не достанет.

— Рассчитывала.

— Нет.

Я покачал головой и еще раз коротко взглянул в сторону врача.

— Так не рассчитывают.

Она промолчала.

Вокруг нас стало непривычно тихо. И я понял, что разговор слушают. Зрители не смотрели на врача и не пытались разглядеть сломанные конечности Деверна. Все смотрели на Марен. До боя эти же сиды орали оскорбления про первый уровень, врача и то, сколько секунд она продержится. Теперь никто не шутил.

Я переставил ногу и немного изменил положение, оказавшись сбоку от нее и на полшага ближе к толпе. Понял, что сделал, уже после движения. Никакой реальной угрозы не было. Более того, если кто-то из нас двоих и мог защитить другого от этой толпы, то точно не я. Но чужое внимание к ней раздражало, поэтому я остался между ней и зрителями, прекрасно понимая бессмысленность жеста.

Позади нас закричал врач:

— Проход освободите!

Все начали двигаться, отступая от площадки и освобождая дорогу носилкам.

Я, забывшись, снова начал задавать напарнице вопросы.

— Ты точно цела?

— Да.

— Ничего не болит?

— Нет.

— Хорошо.

Но сказать только это показалось мне недостаточным, поэтому добавил:

— Я всё равно потом проверю.

Марен, глядя на меня, с интересом склонила голову на бок.

— Что именно?

— Всё.

Только после ответа я осознал, как двусмысленно это прозвучало. К счастью, по лицу напарницы я понял, что она не заметила. Мне стало немного легче дышать.

Чтобы прийти в себя окончательно, я оглянулся. Врач продолжал отдавать распоряжения. Деверна осторожно перекладывали на носилки. Один помощник постоянно хватался не там, где требовалось, и фери раздраженно его поправлял.

Когда поврежденные конечности тюремщика начали приподнимать, он стиснул зубы так сильно, что на щеках заходили мышцы, и шумно втянул воздух. На мгновение мне стало его жалко. Потом я вспомнил, сколько частей тел других бойцов он покалечил, и жалость закончилась.

Я осмотрелся и увидел, что зрители снова смотрят на Марен. Сначала несколько человек возле канатов. Потом — сид из портовой охраны. За ним — двое тюремщиков. Еще несколько мужчин повернули головы в нашу сторону, хотя носилки с Деверном двинулись к выходу и логично было смотреть именно туда.

Но их интересовала только Бренстед. До боя они ржали, советовали Деверну, как ее лучше схватить, и обсуждали, хватит ли ему для победы минуты. Теперь никто не смеялся.

Я повернулся к Марен. Ни я, ни Деверн ее уже не интересовали. Она безэмоционально следила за окружающими, я не заметил в ней ни взвинченности, ни злорадства. Такой же она была и во время боя. Не заводилась, не пыталась наказать, не отвечала на удары Деверна яростью и вообще не выглядела той, кто получает удовольствие от возможности кого-то покалечить.

Наверное, именно поэтому сегодняшнее новое впечатление от напарницы подействовало на меня особенно неприятно.

Она оставалась той же самой Марен, которую я знал: спокойной, собранной и раздражающе рассудочной. Просто выяснилось, что границы того, на что она способна, я всегда оценивал неправильно.

Два года назад, когда мы подрались, я ее хотя бы сначала довел, причем делал это довольно старательно. Женщина в полиции, да еще в нашей оперативной группе, показалась мне чьей-то очень глупой идеей. Отбор к нам и нормальные мужики проходят далеко не все, а сидка первого уровня тем более не должна.

Сначала я проверял ее грязной и нудной работой. Потом - оскорблениями. Затем решил поставить на место физически. Сейчас описание происходящего выглядит проще: я над ней измывался.

Должен признать, Марен несколько раз подряд давала возможность остановиться и прийти в себя. Но я не остановился и получил пол служебного коридора, кровь из носа и очень неприятное ощущение в правом колене. Через пару часов — больница. Следующие несколько суток я помню особенно хорошо. Ребра при каждом глубоком вдохе болели, плечо нормально не поднималось, нос распух, на бедре темнел огромный синяк, а колено плохо помещалось даже в свободную штанину. Зато восстановившись, я перестал пытаться испортить жизнь Бренстед, а через некоторое время вообще прекратил вести себя как полный идиот.

Тогда я решил, что увидел всё, что умеет Бренстед. Очевидно, ошибся. Со мной она сделала ровно столько, сколько требовалось, чтобы я оказался в больнице и прекратил вести себя как мудак. Для Деверна она захотела другой результат, и он его получил.