- Мне не неприятно.

- Тогда в чем проблема?

Я не знал, как объяснить двадцать шесть лет опыта одной фразой. Проблема была в отдельных секторах и местах, в ресторанах без права посещения сидами, в обязанности отойти первым, чтобы другой человек не был вынужден делать это сам.

- Просто непривычно.

- Хорошо.

Она приняла мой ответ без комментариев, снова подняла руку и на этот раз сама остановилась в нескольких сантиметрах от моего лица.

- Можно?

У меня внутри что-то неприятно дернулось.

- Да.

Пальцы легли под подбородок. Нормально, не кончиками, не едва касаясь. Большой палец - под челюстью, остальные сбоку.

Эгва спокойно повернула мое лицо к свету, и я обнаружил, что задержал дыхание: рука певицы оказалась теплой. Глупость, конечно. Какой еще ей быть?

Только до этого момента прикосновение фери существовало для меня либо как краткое рукопожатие, либо как медицинская необходимость, либо как случайность. А теперь девушка, рядом с которой фери третьего уровня выглядят обычными, держала мое лицо голой рукой и спокойно рассматривала именно те его черты, которые другие предпочитали не изучать.

- Расслабь челюсть.

Я понял, что сильно стиснул зубы.

- Расслабил.

- Нет.

Эгва чуть надавила пальцем.

- Теперь да.

Потом убрала волосы с виска, коснувшись кожи, поправила положение головы и начала наносить основу.

Первые несколько минут я замечал каждое прикосновение отдельно. Где именно легли пальцы. Сколько длился контакт. Когда она отпустила. Мозг зачем-то вел учет, как будто вечером я должен буду составить отчет и доказать самому себе, что ничего не придумал.

Потом счет начал сбиваться. Эгва отходила на шаг, смотрела, возвращалась, поворачивала мое лицо, растушевывала что-то пальцем.

Она ни разу не вытерла руку сразу после контакта. Не задержала дыхание. Не отклонилась больше необходимого минимума. Я сначала ждал именно этого, но постепенно понял, что ждать бессмысленно. Она не скрывала брезгливость, этого чувства у нее просто не было. Осознание оказалось странно интимнее самих прикосновений. Теперь я уже чувствовал не только их факт. Чувствовал тепло ее кожи, легкое давление большого пальца, движение ладони возле виска. И слишком хорошо помнил, кому принадлежит эта рука.

Эгва отошла за чем-то к столу, а потом пальцы неожиданно снова легли на подбородок. Я вздрогнул.

- Больно?

- Нет.

- Тогда что?

Я помолчал и решился ответить правду.

- Вас не слышно.

- Что?

- Когда вы подходите. Вообще.

Она некоторое время смотрела, явно пытаясь понять, почему это проблема.

- Поэтому пугаешься?

- Иногда.

- Хорошо.

Эгва отошла, а потом раздалось:

- Я справа.

И только после этого пальцы коснулись виска.

Я рассмеялся почти истерично.

- Что на этот раз?

- Вы и правда теперь предупреждаете.

- Ты сказал, что не слышишь меня, когда я приближаюсь.

- Я не думал, что вы станете предупреждать.

- Тогда зачем говорил?

На этот вопрос ответа не нашлось.

- Не знаю.

Ее губы чуть дрогнули. И это совершенно невинное движение оказалось хуже почти всего, что происходило до него.

На сцене Эгва улыбалась постоянно. Я видел это сотни раз и считал, что знаю эффект. Оказалось - нет. Вблизи холодное совершенство лица вдруг на секунду стало настолько живым, и мне совершенно отчетливо захотелось добиться этого еще раз. Не поцелуя. Просто повторения этой короткой улыбки.

И я без всякой иронии понял мужчин Авернелей. Два члена императорской семьи уже несколько месяцев совершенно открыто пытаются сделать Эгву своей фавориткой. Пресса пристально следит за каждым их совместным появлением, а страна развлекается обсуждением, кому она в конце концов позволит победить. Со стороны все это выглядело довольно смешно. Сейчас, из кресла в ее гримерке - нет. Если эта девушка однажды улыбнулась тебе вот так, вполне можно потратить всю оставшуюся жизнь на попытку увидеть это снова.

Но сама Эгва уже забыла о происшествии и выбирала другую кисть.

- Теперь рисунок.

- Татуировка?

- Да.

- Настоящая?

- Нет.

- Жаль.

Она опять улыбнулась. И у меня появилась повторная причина не считать двух Авернелей идиотами.

Эгва начала рисовать от правого виска. Сначала несколько тонких линий, потом стерла одну пальцем и сделала заново. Работала сосредоточенно, иногда хмурилась, чуть отходила и смотрела издали. Постепенно ей стало неудобно тянуться сбоку, и она без всякой паузы шагнула между моих коленей.

Вот тут я действительно перестал понимать, что делать с собственным телом.

В ресторане мы бы никогда не встретились. В театре нас развели бы по разным секторам. Даже в переполненном транспорте нормальный фери из последних сил избегает контакта, если рядом находится сид хотя бы первого уровня.

Эгва же стояла между моих ног и была занята исключительно рисунком. Одно ее бедро временами касалось внутренней стороны моего колена. Ладонь девушки лежала на моей щеке, фиксируя голову. Ее лицо находилось так близко, что я видел отдельные темные ресницы, тонкие волоски бровей и более темные лучи вокруг зрачков. От волос шел тот самый слабый горьковатый запах, теперь уже смешанный с теплом кожи.

Пытаться смотреть только в глаза оказалось плохой идеей. Глаза были слишком близко и сами по себе мешали думать. Перевести взгляд ниже - еще хуже. Темная кофта закрывала все вполне прилично, но с такого расстояния это уже не имело большого значения: грудь находилась почти перед лицом, ткань обрисовывала ее при каждом наклоне, а ниже угадывалась тонкая талия.

Я снова поднял глаза.

Эгва ничего не замечала. Или замечала, но не считала достойным внимания.

Вот это действовало сильнее всего. Если бы она намеренно меня дразнила, все было бы проще. Но здесь никакой игры не существовало. Фери приблизилась, потому что того требовала ее работа, положила руку на лицо сида, встала между его коленей и не увидела в этом ничего интимного или неприятного.

Зато мое тело увидело все. Тепло ее бедра возле колена. Дыхание рядом с щекой. Волосы, один раз скользнувшие по моей руке. Мягкое движение груди, когда она тянулась к виску. В какой-то момент я совершенно ясно понял, что, если сейчас положу руки ей на талию, пальцы сойдутся.

Разумеется, я ничего не сделал. Но образ оказался слишком подробным.

Я попытался сосредоточиться на завтрашнем расписании, потом на тренировке, потом зачем-то на налогах. Обычно налоги способны испортить человеку любое настроение. Но затем Эгва опять наклонилась, и налоги проиграли.

В двадцать шесть лет определенные реакции организма контролируются хуже, чем хотелось бы, особенно когда самая прекрасная женщина империи стоит между твоих коленей и время от времени касается бедром.

Оставалось надеяться, что она не заметит. Или не поймет. Хотя последнее предположение, конечно, выглядело сомнительно.

Но поверх вполне конкретного мужского возбуждения продолжало существовать то самое чувство, которое появилось еще в зале: опасность.

Теперь я понимал его чуть лучше. Дело было даже не в том, насколько она физически сильна. Очевидно, здесь преимущество принадлежит мне. Только Эгва вела себя так, словно это обстоятельство не имело никакого значения. Она не храбрилась, и не доверяла. Она не рассчитывала на охрану за дверью. Она не учитывала угрозу, стоя на дистанции, на которой я мог бы сделать с ней что угодно, и держалась с той же спокойной уверенностью, с какой человек ставит чашку на стол. И я не мог избавиться от ощущения, что если действительно попытаюсь коснуться ее без разрешения, ошибку совершу именно я.

Эгва изменила положение кисти.

- Не двигайся.

Я мгновенно замер. И только потом понял, насколько безоговорочно подчинился.

Вот таким голосом и правда можно посылать людей на смерть. Без приказного тона, без угроз. Просто произнести несколько слов так, что исполнение покажется самым естественным делом на свете.