за то, что сделал своими руками. Иногда он виноват за то, кому позволил делать руками рядом.

Он долго молчал.

За стеной Нэя что-то тихо сказала Лису. Не разобрала что, но сам факт её голоса стал

маленьким, упрямым светом в этом тяжёлом утре.

— Ты права, — произнёс Корвин.

Я ждала, что сердце дрогнет. Что станет легче. Но легче не стало. Правда редко облегчает

сразу. Сначала она просто убирает последнюю возможность притворяться.

— Я выбрал власть, — сказал он. — Я верил, что если удержу Совет рядом, сохраню стаю и

детей. А вышло, что я дал Совету место между мной и детьми. Между мной и тобой тоже.

Я посмотрела на него.

— Между нами ты поставил не Совет. Себя. Своё удобство. Своё желание не знать.

Он принял и это. Медленно, но принял.

— Что нужно сделать сейчас?

— Для начала — не мешать мне читать книгу.

— А потом?

— Потом ты найдёшь документы о брачной клятве. Настоящие, не те, что показывают на

торжественных столах. Кто присутствовал, какие имена были вписаны, кто подписал детскую

защиту, кто дал Маленe право подходить к кругам. Всё.

— Грегор не отдаст их добровольно.

— Значит, впервые за долгое время попробуй быть альфой не против тех, кто слабее, а против

тех, кто привык прятаться за твоей печатью.

В его глазах вспыхнула боль. И злость. Но на этот раз не на меня.

— Я найду.

— И ещё.

Он поднял голову.

— Дети остаются здесь.

— Я уже согласился на три ночи.

— Я не о трёх ночах. Пока мы не поймём, как снять чужой узел, они остаются в Лунном доме.

Не в северном крыле, не в доме Арк под надзором Совета, не рядом с Маленой.

— Совет будет сопротивляться.

— Пусть.

— Они могут объявить дом опасным.

— Они уже считают меня опасной, потому что я перестала быть удобной. Разница небольшая.

Корвин смотрел на меня долго. Потом сказал:

— Я поставлю свою печать на продление защиты.

— Не защиты. Признания.

Он нахмурился.

— Что?

— Не пиши, что ты разрешаешь мне защищать твоих детей. Напиши, что признаёшь Лунный дом

временным детским кругом по воле самих детей. Не своей. Не моей. Их.

Корвин понял не сразу. Потом взгляд его изменился.

— Совет это возненавидит.

— Я знаю.

— Грегор скажет, что дети не могут выбирать круг.

— Тогда пусть объяснит это Лунному дому.

Впервые за всё утро в лице Корвина мелькнуло что-то почти похожее на усталую улыбку. Она

исчезла раньше, чем стала настоящей.

— Ты изменилась.

— Нет. Просто раньше тебе было удобно видеть меньше.

Он опустил глаза.

— Возможно.

— Не возможно. Точно.

На этом разговор закончился.

Не потому, что всё было сказано, а потому, что в дверь постучали.

Я вздрогнула, хотя стук был не грубым и не чужим. Один раз, потом второй. Орис выглянул из

коридора, нахмурился и пошёл открывать раньше, чем я успела подняться. Через мгновение он

вернулся с таким лицом, будто увидел прошлое, которое не знал, приглашать ли внутрь.

— Веста, — сказал он. — К тебе.

В передней стояла старуха.

Маленькая, сухая, закутанная в тёмную шаль, с седыми волосами, убранными под платок. Я не

сразу узнала её, хотя лицо показалось знакомым: острые скулы, внимательные глаза, руки с

узловатыми пальцами, которые держали клюку не для слабости, а скорее для порядка. Лунный дом

вокруг неё не вспыхнул, но выдохнул. Тихо. Облегчённо.

— Эсма, — произнёс Орис.

Имя поднялось из моей памяти, как свеча из темноты.

Старая Эсма. Хранительница, которая помогала бабушке в Лунном доме, когда я была маленькой.

Я помнила её голос, сухие яблоки в кармане фартука, строгий взгляд, от которого дети

переставали бегать по коридорам, но не боялись. После смерти матери мне говорили, что Эсма

уехала к дальним родственникам. Я не видела её много лет.

— Веста Роун, — сказала она.

Не госпожа. Не бывшая жена альфы. Не бедная девочка.

Так, будто всё это время моё имя оставалось на своём месте, просто я сама не слышала, как

оно звучит.

— Эсма, — выдохнула я. — Вы…

— Старая, — перебила она. — Не мёртвая. Разница важная.

Орис кашлянул, пряча улыбку.

Эсма вошла без приглашения, но дом не возразил. Наоборот, родовые линии у порога легли под

её шаги мягким светом. Корвин вышел из комнаты у очага и остановился. Старая хранительница

смерила его взглядом, в котором не было ни почтения, ни страха.

— Альфа Арк, — сказала она. — Наконец-то у вас лицо человека, который понял, что дверь была

закрыта не с той стороны.

Корвин молча склонил голову. Низко не поклонился, но признал её право говорить.

Эсма повернулась ко мне.

— Дети где?

— В крыле.

— Все живы?

— Да.

— Тени?

— Повреждены. У Лиса трещина, у Нэи голос уходит, у Тайра круг с ударом. И был знак Вирс

под башмаком Лиса.

Старуха закрыла глаза.

— Значит, всё-таки полезли к младшему имени.

Корвин резко поднял голову.

— Вы знаете, что происходит?

— Я знаю, что происходит, когда старые мужчины боятся слабых детей и зовут это заботой о

роде.

Она прошла к детскому крылу. Мы пошли за ней. Эсма двигалась медленно, но дом подстраивался

под неё: доски не скрипели, свет не слепил, двери открывались чуть раньше, чем она касалась

косяка.

Дети встретили её настороженно. Тайр встал первым. Нэя села ровнее. Лис выглянул из-за её

плеча.

Эсма остановилась у порога.

— Кто из вас Лис?

Младший поднял руку, не выпуская игрушку.

— Я.

— Имя своё помнишь?

Он кивнул.

— Тогда держи крепче. Чужие любят хватать то, что плохо лежит.

Лис задумался.

— А имя может плохо лежать?

— Ещё как. Особенно если взрослые носят его без спроса.

Тайр неожиданно фыркнул. Нэя прикрыла рот ладонью, и я поняла, что она пытается не

улыбнуться.

Эсма подошла к кругу Лиса, присела с трудом, но без помощи, и провела клюкой рядом с

трещиной. Не коснулась. Только очертила воздух.

— Его не ломали до конца. Пытались вывести из рода по малой линии.

Корвин побледнел.

— Что это значит?

— Что кто-то решил: если младший не держит тень, его можно назвать иначе и привязать к

другому будущему.

Лис прижался к Нэе.

— Я не хочу иначе.

— Так и не будем, — сказала Эсма.

Простота её ответа сделала больше, чем все мои осторожные объяснения. Лис выдохнул и

положил голову Нэе на плечо.

Эсма поднялась и посмотрела на меня.

— Книгу читала?

— Читала. Она открыла запись о клятве главы рода.

— Мало.

— Там написано, что нарушение началось в день моей свадьбы.

— Верно. Но записи о нарушениях — это только верхняя доска. Под ней имена.

Я почувствовала, как дом вокруг нас насторожился. Не испугался. Ждал.

— Какие имена?

Эсма посмотрела на детей, потом на Корвина, потом снова на меня.

— Те, кого стая вычеркнула, чтобы не портить родовые книги. Слабых волчат. Поздних

оборотней. Девочек с голосом, который не хотели слушать. Младших, родившихся не в тот час.

Женщин, чьи клятвы использовали, а потом забыли. Роуны хранили их, пока Лунный дом не

закрыли.

Тайр сошёл с подоконника.

— Зачем хранить вычеркнутых?

Эсма посмотрела на него почти ласково.

— Чтобы однажды кто-то мог доказать: они были.

У меня по коже прошла дрожь.

Не от страха. От понимания, что дверь, к которой мы шли все эти дни, вела не просто в

старую комнату. Она вела в память, которую стая не хотела видеть.

— Детей можно спасти? — спросила я.

Эсма не стала смягчать ответ.

— Можно. Если найти, чьё вычеркнутое имя легло под их круги. Такие трещины не появляются из

пустоты. Лиса зовут чужим именем, потому что старое место освободили неправдой. Нэя теряет