Лис пожал плечом и прижался к боку Нэи.

— Не скажу. А то услышит.

Я ждала, что Корвин потребует ответ. Он был альфой, привыкшим вскрывать чужое молчание

одним тоном. Но он лишь опустился на одно колено, оставаясь на расстоянии, и сказал:

— Тогда не говори сейчас.

Лис посмотрел на него с осторожным удивлением.

— Правда?

— Правда.

Нэя тоже удивилась. Тайр — не удивился, а насторожился сильнее, словно каждый правильный

жест отца требовал проверки: не ловушка ли.

Я забрала книгу у Корвина и закрыла её. Светящийся знак нашего брачного дня пропал под

обложкой, но ощущение его осталось у меня на ладонях.

— Ты должен спросить у Грегора, что именно он сделал в день нашей свадьбы.

— Спрошу.

— Нет, Корвин. Не так, как альфа спрашивает у старейшины, заранее принимая половину ответа

за истину. Ты должен спросить так, будто речь идёт о твоих детях, а не о чести Совета.

Он поднялся.

— Не учи меня быть отцом.

Слова прозвучали резко, и все трое детей отреагировали раньше меня. Нэя снова прижала руку

к горлу. Лис попятился к своей комнате. Тайр вышел вперёд, и молоток в его руке качнулся.

Корвин увидел.

Увидел, как одна его фраза заставила детей снова приготовиться к удару, хотя руки он не

поднял. И это было страшнее, чем если бы Лунный дом вспыхнул всеми печатями. Дом не сделал

ничего. Дети сами показали ему, чему научились рядом с его властью.

Корвин медленно выдохнул.

— Я сказал неправильно.

Тайр сжал зубы.

— А как правильно?

Корвин посмотрел на сына. Долго. Впервые не поверх него, не через него, не как на будущую

проблему рода, а прямо.

— Я должен был спросить раньше, почему ты считаешь, что меня нужно учить.

Тайр не ответил. Но молоток опустил.

В этот момент у входной двери звякнул колокольчик.

Не тот старый, сорванный много лет назад и вернувшийся вместе с домом, а новый звук —

тонкий, вежливый, чужой. Он прошёл по коридору так ровно, что сразу стало понятно: на пороге

не страж, не посыльный и не соседка из нижнего квартала. Слишком мягкое вторжение. Слишком

уверенное.

Орис тихо выругался себе под нос.

— Гости.

Корвин повернулся к передней, и в лице его мелькнуло то самое выражение, с которым он,

должно быть, встречал внезапные вести на Совете: раздражение, расчёт и мгновенная готовность

поставить всех по местам.

— Я никого не звал.

— Зато кто-то решил, что имеет право прийти сам, — сказала я.

Лунный дом уже знал, кто стоит снаружи. Я почувствовала это по тому, как линии на стенах

начали гаснуть не разом, а вокруг порога, одна за другой, словно кто-то накрывал их ладонью.

Детское крыло ещё держалось, маленький очаг Лиса светился, окно Тайра шумело лесом, лента

Нэи не потускнела. Но передняя — сердце дома, место входа — стала тише.

Малена.

Я не видела её, но тело узнало опасность раньше глаз. Не грубую, не открытую. Не такую, от

которой можно закрыть дверь и сказать “уходите”. Опасность, умеющую улыбаться на пороге,

приносить с собой правильные слова и заставлять свидетелей думать, что ты сама

невоспитанная, если не впускаешь.

— Дети остаются здесь, — сказала я.

— Я открою, — ответил Корвин.

— Это мой дом.

Он остановился.

Ещё вчера он, возможно, даже не услышал бы эту фразу. Сегодня услышал. Его взгляд прошёл по

стенам, по родовым знакам, по детским комнатам и вернулся ко мне.

— Тогда открой ты.

Мы пошли в переднюю вместе. Орис остался с детьми, но Тайр всё равно двинулся следом до

поворота коридора. Нэя держала Лиса за руку у входа в детское крыло. Я чувствовала их всех

спиной.

Передняя действительно стала иной. Утренний свет через ставни казался серым, очаг в дальней

комнате потрескивал приглушённо, а три круга на полу у порога, где дети впервые вошли в дом,

едва мерцали. Я положила ладонь на засов. Родовой узор под пальцами был холоднее обычного.

Корвин заметил.

— Что с домом?

— Он не хочет её впускать.

На этот раз он не спросил, откуда я знаю.

Я открыла дверь.

Малена Вирс стояла на крыльце так, будто пришла не в нижний квартал к старому дому, вокруг

которого уже два дня ходили слухи, а на утренний визит к равной себе хозяйке. На ней было

платье мягкого жемчужного оттенка, тёплая накидка, тонкие перчатки. Волосы уложены

безупречно, лицо спокойно, в глазах — аккуратная тревога, достаточно заметная для

посторонних и достаточно отмеренная, чтобы не разрушить красоту.

За её спиной стоял экипаж без герба дома Арк, но с маленьким знаком Вирсов на дверце. Чуть

дальше — двое людей Совета. Не стражи Корвина. Не мои гости.

Малена посмотрела сначала на меня, потом на Корвина за моим плечом. И только после этого её

взгляд мягко опустился к порогу, где гасли родовые линии.

— Веста, — сказала она. — Я рада видеть, что вы целы.

— После развода или после того, как в мой дом пришли дети альфы?

Её ресницы дрогнули. Она умела принимать удар так, чтобы он выглядел невежливостью того,

кто ударил.

— Я пришла не спорить. Детям нужна забота.

— Им нужна правда.

— Иногда правда бывает тяжела для ребёнка.

— А ложь легче?

Малена вздохнула. Очень тихо, почти печально. За её спиной один из советских людей чуть

повернул голову, ловя каждое слово.

— Вы сердиты на меня, и я понимаю почему. После всего, что произошло, моё присутствие может

казаться вам болезненным.

Корвин рядом со мной напрягся. Я не посмотрела на него, но знала: он слышит то же, что и я.

Малена уже строила сцену. Не нападала, а расставляла роли. Она — вежливая, заботливая,

готовая терпеть мою обиду. Я — бывшая жена, которая злится на ту, кого выбрали вместо неё.

— Моё отношение к вам не имеет значения, — сказала я. — Зачем вы пришли?

Малена перевела взгляд на Корвина.

— Совет беспокоится. Дети находятся в пробуждённом доме Роунов без надзора утверждённых

хранителей. После вчерашней вспышки круга Лиса было бы разумно позволить мне осмотреть

обстановку и убедиться, что им ничего не угрожает.

— Осмотреть? — переспросила я.

Слово было неприятным. Слишком хозяйственным для живых детей.

— Убедиться, — мягко поправила она. — Я не враг вашим стенам, Веста.

Лунные линии у порога погасли полностью.

Это увидели все.

Даже люди Совета за экипажем переглянулись. Корвин посмотрел вниз, потом на Малену. В его

лице не было обвинения, но настороженность стала глубже.

— Дом не принимает тебя, — сказал он.

Малена словно ждала этих слов. Не испугалась, не обиделась, только опустила глаза на порог

с лёгкой печалью.

— Или дом показывает, что с ним что-то не так. Я не могу войти, Корвин, а ты сам видел:

дети внутри. Разве это не тревожно?

Хороший ход.

Если Лунный дом не пускал её, значит, виновата не она, а дом. Если дети чувствовали себя

хуже рядом с ней, значит, дом опасен. Если я не позволяла войти, значит, скрывала. Всё

оборачивалось так гладко, что я почти восхитилась бы, не стой за моей спиной трое детей, чьи

круги гасли от её близости.

Из коридора донёсся шум.

Сначала быстрые шаги Тайра. Потом сдавленный вскрик Нэи. Потом глухой стук, будто что-то

маленькое упало на пол.

Я развернулась и бросилась в дом, оставив дверь открытой.

В детском крыле свет изменился. Окно Тайра, ещё недавно показывавшее лес, потемнело. Ленты

в сундуке Нэи лежали тусклыми, как простая ткань. Маленький очаг Лиса светился едва-едва, а

сам Лис лежал на полу рядом со своей комнатой, свернувшись на боку.

— Лис!

Я опустилась рядом. Он дышал, но очень мелко, и пальцы его больше не держали деревянного

зверька. Игрушка откатилась к стене. Нэя стояла над ним, дрожа всем телом, обеими руками