— Танни, он тебя чем-то обидел? Скажи мне, уж я этому оболтусу по шее дам!

Выговаривает с материнским авторитетом, который вызывает у меня вопрос: а о ком, собственно, речь?

— Мы с ним просто поссорились.

Наконец-то выдыхает девчонка. И, казалось бы, какое мое дело слушать о любовных переживаниях сопливых деток? Но мне до безумия интересна реакция Тамиры. Я ловлю себя на том, что в общение со мной она другая.

Сдержанная.

Холодная.

Ядовитая.

Порой высокомерная и ледяная.

Тут будто совсем другая женщина. Небрежность читается в ее образе, мягкий свет нежности в глазах, она тянется и ласково проводит ладонью по волосам этой незнакомки.

— Из-за чего поссорились, милая моя?

— Потому что он упрямый осел!

— Оу! Бесспорно, с этим согласна! Но во что именно он настолько упрям?

— Понимаете… — шмыгает носом, — Мы же хотим поступить оба в Академию Лекарского дела и Целительства…

— И?

— Мы уже договорились, что будем поступать к осени. Оба на факультет лекарского дела. Но Ланни сейчас ударило в голову, что он хочет стать военным лекарем, а для этого нужно сначала пройти Военную Высшую Академию! А уж потом АЛДЦ! А я не хочу, чтобы он стал военным лекарем!

— Милая моя… Твое желанье бесспорно важное, но у Ланни есть свои… Кхм, планы на жизнь, долг перед семьей, родиной.

Мягко пытается ей пояснить Тамира, что нехрен мужиком пытаться управлять.

— Вы правы! — эмоционально выдает девчонка, — Тем более что мы с ним просто друзья! Очень хорошие друзья! И если у него свои планы на жизнь, почему он лезет и корректирует мои⁈

— Корректирует?

— Да! Он заявил, чтобы я не поступала, пока он не окончит военную академию! Ждала его три года, а уж потом мы поступим вместе! И знаете, как это аргументировал?

— Эмм… нет.

— Чтобы меня там какой-то аристократ не окрутил и не обидел! И вообще, это наглый тмп выдал, что я еще слишком наивная! И мне рано учиться в академии! То есть ему нет, а мне да? Он же старше меня всего-то на полгода!

Кхм, как по мне, оправданный аргумент. И Ланни этот, походу, свою подругу за подругу и считает, раз такое выдает. Амбициозный гаденыш, план разбатоль четкий, только одно не учел — девочка ему попалась с характером.

— И ты ему что сказала?

— Вы уж простите меня, тетя Мира, но послала. — Покоянно выдыхает девица.

— Вот и правильно сделала. И вообще, запомни. — Мягко хватает девчонку за подбородок, удерживая на месте, — Если мужик думает лишь о своих интересах и постоянно тебе указывает, или в упор не замечает твоих желаний — то пошел он в баню.

— Но… — шмыгает носом, — Но я не хочу с Ланни переставать общаться. Мы ж друзья…

— Раз друзья, то не перестанете. Треплет девчонку по макушке, — Но свои границы ты отвоевала.

Ныряю обратно в коридор, когда девчонка берет поднос и встает со своего места.

Задумчиво скребу подбородок.

Значит, свои интересы?

Не достоин тебя тот, кто не слушает тебя? Но я же император!

Дилемма не решаема, и я, плюнув на нее, дожидаюсь, когда девчонка покинет комнату, чтобы войти самому.

Светловолосая выходит.

И по идее должна была пройти мимо меня, но она неожиданно столбенеет, рассматривая меня.

Невольно сам торможу от этого пронзительного взгляда. Она как будто увидела во мне кого-то знакомого.

— Что-то не так?

Дергаю плечом, и девица вздрагивает, мотает быстро-быстро головой.

Прикрепляя мое внимание к интересной цепочке на ее шее. Знакомый медальон в форме монеты. Где-то я его уже видел, но не могу вспомнить, где именно…

— Нет, извините.

Смущенно улыбается и спешно убегает по коридору.

Сам прогоняю наваждения и вхожу в комнату. Аккуратно прикрываю за собой дверь.

Тамира здесь одна, сидит на своем стуле, листает какой-то справочник на своих коленках.

Не поднимая взгляда, выдает:

— Танни? Уже вернулась? Дай, пожалуйста, еще одну булочку.

Подхватываю со стола кругляш и, отщипнув от него кусок, подношу к коралловым губам.

— Ммм…

Инстинктивно раскрывает рот и поднимает на меня возмущенный взгляд. Застывает, увидав меня, и гулко сглатывает.

— Что-то не так? — Упираюсь бедром в край стола, иронично приподняв брови, откусываю сам от булки. — Ммм, неплохо.

Отщипываю еще один кусочек, подношу к ее губам и давлю на них большим пальцем.

— Ну же… Открой.

И она покорна моей воли. Спешно разжевав, заглатывает и берет в руки чашку с чаем.

Прячет за нею свои губы, выдыхает:

— Доброе утро, ваше величество.

— Неправильная формулировка, Тамира. — Усмехаюсь, откусываю еще из булки. — Утро выдалось паршивым, унылым, и угадай, кто тому вина?

— Ммм… Неудобный матрас? — Приподнимает одну серрбряную бровь.

Ладно, это тоже. Но…

— Ты тому виной. Опять сбежала.

— Ну, прошу меня простить, — выдает без раскаянья, — но у меня были дела с утра пораньше.

Тянется рукой мимо моего торса и забирает из тарелки булочку, я как раз закончил свою. Откусывает и жмёт плечами.

Хватаю её запястье и нагибаюсь к ней, прямо в сантиметрах от спелых губ, и откусываю приличный кусок из сжатой в ладони булочки.

— Эй! — возмущённо, — это моё!

Дергает запястье, и я неожиданно ощущаю несвойственное мне ребячество, тянусь и откусываю ещё кусок.

У Тамиры гневно сверкают фиолетовые глаза.

— Это называется грабёж!

— Нет, это называется угоститься.

— Если тебя угощают.

Мы тянемся одновременно к булочке, и наши носы соприкасаются, губы в миллиметре от её подбородка, и я, пользуясь моментом, целую.

Страстно, вкусно, до румяных следов.

Тянусь ещё ближе, но голой грудью касаюсь горячей чашки в её руках.

— Ах, чёрт!

Лёгкий ожог заставляет прийти в себя, Тамира тут же распахивает глаза и, запихнув остатки булочки в рот, держит чашку перед собой как щит.

Я же никуда не собираюсь отступать. Упираюсь руками в подлокотники стула и ме-е-едленно облизываюсь.

— Так… И на чём мы остановились?

Быстренько дожёвывает свою булку, работая челюстями.

Тянусь к ней рукой и оглаживаю пухлую от еды щёчку, стряхиваю крошки с уголка губ.

— Тш-ш-ш, не торопись. Мы успеем…

Шепчу низким, завлекающим голосом. Она застывает, смотрит на меня с недоврительным прищуром и медленно запивает всё чаем. Вздыхает.

Какая же она притягательная, аж в паху потежелело.

Ворот обнажает мягкий овал плеч, волосы, собранные на макушке, обнажают тонкую шею. И эта небрежность в её причёске, будто напоминая о ночи страсти… Мне бы хотелось по чаще её видеть такой.

В своей постели…

По утрам.

И желательно без одежды, с собранными на макушке волосами, чтобы я имел возможность целовать тонкую шею.

— Что вы делаете в этом храме, ваше величество?

Выгибает бровь Тамира и делает ещё один глоток чая. Она ведёт себя спокойно и легко, я бы даже сказал, что небрежно.

— А где я должен быть, по-твоему, если моя жена не ночует дома?

— Кхм… Что-то не помню, чтобы вы ко мне в ссылку прибегали.

Кусается.

— А ты скучала?

— Ага… — и чуть тише, — как по камушку в сапоге.

Но я-то слышу. Лёгкое раздражение окутывает мою душу. Хватаю аккуратно, но твёрдо нагиню за подбородок, заставляю смотреть мне в глаза.

— Какова причина твоих слёз?

— Я не…

— Ты. Плакала. — чеканю каждое слово, — Так, что слышал весь храм. И я спрашиваю, что послужило тому виной?

Сглатывает и пытается отвести взгляд.

Кривит губы, пытаясь меня обмануть небрежным ответом.

— Просто… накопилось. Черезчур много.

— И ты пошла в храм поплакаться? — выгибаю бровь. Она тут же фырчит.

— Да… А что? Это запрещено законом?

С вызовом смотрит на меня. Большим пальцем провожу по горящим после чая губам… Или это от моих поцелуев? Хмыкаю жестко.

— Да, — нагибаюсь к ней ближе и шепчу прямо в губы, — запрещено, когда у тебя есть муж, к которому ты можешь прийти и поплакаться.