Мальчишка морщится, опускает взгляд и с тяжким голосом выдает.

— К вечеру она пришла, сразу в келье закрылась, вся яростная, будто не в себе. Начала молиться. В полночь монах услышал что-то странное, говорят, она плакала. А там же пещерные туннели, весь храм слышал этот плачь… Так страшно было. Будто стены храма плачут, главный монах запретил ее тревожить. А потом, когда плачь прекратился, ее телохранители взломали дверь. Я не видел… Но… Ребята говорили, она на полу лежала, так и уснула… Вся в слезах.

— Где… Где она сейчас?

Мой голос звенит от напряжения, кажется, будто в позвоночник вбили раскаленный прут и все тело ноет от немыслимой боли.

Я никогда такого не испытывал, чтобы тревога превращалась в физическую боль.

— В лечебнице… Главный лекарь сказал, все в порядке, ей просто надо проспаться. Слезы — лучшее лекарство.

Но я уже не слышу, отпускаю пацана и ухожу прочь в сторону храма, позади Хан кидает ему золотую монету и спешит меня догнать.

Охранитель Тамиры нас уже засек в темноте, но когда мы подходим еще ближе, тот узнает, кто явился в храм на ночь глядя.

Увидав меня, вся легкость покидает его тело. Наг спрыгивает с крыльца и подходит ближе.

— Ваше величество…

Хватаю того за грудки и цежу прямо в лицо.

— Еще раз, паршивец, посмеешь не вернуть мою жену во дворец на ночь, и я с тебя шкуру сдеру, как и с твоих собратьев. Усек?

— Я подчиняюсь воли императрицы. — спокойно отвечает мне.

— Все подчиняются мне, когда разговор идет о Тамире! — жестко ему чеканю. — Где она сейчас⁈

— Отдыхает, ваше величество.

— Веди меня к ней.

В обшарпанной комнатке из мебели только старая кровать, тумбочка и стул. Но я его игнорирую и сажусь на край кровати.

Тамира, мне кажется, черезчур бледна, щеки еще влажные от слез, под глазами лиловые круги. Она обнимает угол потрепанной подушки и сопит настолько тихо, что мне на мгновение мерещится, что она и не дышит вовсе.

Но нет, дышит.

И все же, чтобы убедиться в этом, я отпускаю свою ладонь на ее тело, ощущаю, как мягкая грудь равномерно поднимается под моей рукой.

— Что же тебя так сильно опечалило?

Спрашиваю у тишины комнаты. И не могу совладеть с потребностью прижаться к ней кожа к коже. Впитать ее запах.

Мне сейчас до безумия нужна ее растворить в себе! Чтобы успокоиться… Выдохнуть.

И я сам того не замечаю, как стаскиваю с себя вещи, те самые, что остались после вечерней тренировки боя на мечах, и оборачиваюсь в змеиную форму.

Образую из своего длинного и толстого хвоста подобие гнезда и мягко беру Тамиру на руки, сам усаживаюсь на кровать и опускаю ее, укутанную в одеяло, в кольца своего хвоста.

Она устраивается поудобнее, скользит пальчиками по гладкой чешуе и горестно вздыхает…

— Отпусти меня хотя бы во сне.

Не уверен, насколько она осознает, сон ли это или явь, но я все равно ей отвечаю.

— Ни во сне, ни наяву не отпущу.

— Тиран…

Тихонько сопит и засыпает.

А я не могу уснуть, взглядом ловлю каждую черточку ее лица.

Над горой возвышается рассвет. И лучи солнца зарываются в ее серебристые волосы.

Вспоминаю восторженные слова мальчишки-конюха.

«Ты бы видел, дядь, какая она красивая…»

И вправду, почему я раньше этого не видел?

Глава 24

Утро в храме

Я настолько долго ею любовался, что не заметил, как меня вырубило где-то уже за пару часов после восхождения солнца.

Просыпаюсь от смеха детей за окном. Это неожиданно не раздражает, как прежде, а почему-то ощущается чем-то вдохновляющим на жизнь. Где день за днем не сплошная рутина, когда совет сменяется советом, а перед глазами только бумаги, бумаги, повестки, письма.

Сжимаю кольца хвоста чуть сильнее, чтобы ощутить свою ношу, но понимаю, что там всего-то пустота, помимо одеяла. Распахиваю сонные глаза и уже как бы должен удивляться.

Ведь у Тамиры дурная привычка сбегать с моих объятий по утрам.

И я не удивляюсь, просто тихо бешусь. Потому что она должна быть рядом! Чувствую острую необходимость знать каждую минуту, где моя жена и чем она занимается.

Эта тяга меня напрягает, заставляет задуматься над этим.

Встаю с кровати, возвращая ногам привычный вид, и неспешно одеваюсь. Облачаюсь в одних хлопковых шароварах и сапогах. Для нас, как и для оборотней, мороз скорее бодрящая прохлада, чем неудобство. На голые плечи накидываю свой меховой плащ и покидаю комнату в поисках Тамиры.

Впрочем, долго ее искать и не надо.

Иду на грудной женский голос с легкой хрипотцой. Он приводит меня к широкой комнате, чем-то напоминающей склад. В плетеных корзинах засушенные травы и пузырьки с жидкостями. Коробочки с пахучей пудрой и много еще прочей ерунды аккуратно расставленной по стеллажам.

Ближе к окну широкий стол, за ним сидит Тамира, расслабленно откинувшись на спинку простого стула. Она в небрежно запахнутом на груди платье из теплого бархата окраса спелой сливы. Вырез из-за небрежности узлов завязок на груди обнажает манящую ложбинку вниз.

Волосы неряшливо собраны на макушке, прикреплены двумя обыкновенными палочками из древесины. Как у простолюдинки, да простит меня богиня! Лишь две пряди слева и право ниспадают вниз, обрамляя лицо.

На ней нет украшений, кроме брачного браслета. Ни сережек в ушах, ни цепочек на шее, даже волосы лишены привилегий императрицы и не украшены ничем.

Но оно и не надо.

Ибо глаза нагини горят сильнее золота. Они украшают ее, будто два ограненных аметиста.

Легкая улыбка изгибает миниатюрные губы, заставляя хотеть провести подушечкой пальца по этим губам.

Она свежа и спокойна…

Она обворожительна, что не будь мне женой, я бы захотел ее себе.

«Императору достаточно и моего тела…»

Всплывает в воспоминаниях голос Тамиры. Не помню, когда она мне это говорила, определенно в последнее время, но когда именно…

— Вот, тетя Мира, выпейте.

К столу подходит молоденькая девчонка, светлые волосы заплетенные в две толстые косы, она совсем юна. Но ростом уже достигла саму нагиню.

В темно-зеленом платье и с лентами, вплетеными в волосах, девчонка спокойно приседает рядом, протягивая моей жене чашу с парящим напитком.

— Ммм… пахнет потрясающе, — ни капли не задумываясь, эта женщина просто подносит напиток к губам и делает глоток! А вдруг иам яд? — На вкус тоже неплохо. Что это?

— Расслабляющий чай. Вот, угощайтесь… — подталкивает к Тамире тарелку с чем-то из сдобы, — Это булочки с сушеной клюквой.

— Мммм… вкусно. Сама пекла?

Стонет так, как будто в императорских хоромах ее кормят во сто крат хуже! Один щелчок пальцев, и все пекари столицы принесут ей лучшие свои блюда! Но Тамира залезает ногами на стул и отщипывает по кусочку булочки, прячет за щеку.

Жмурится от удовольствия и запивает чаем.

— Да. — смущенно выдает девчонка. — Вы кушайте-кушайте!

— О да, я пожалуй возьму еще штучку! Безумно вкусно!

Серьезно? То есть мармелад из семи слоев разных фруктов проигрывает вот этому⁈ Или что еще там подают дворцовые повара⁈

— Ланни они тоже сильно нравяться. — роняет девочка и тут же густо краснеет. Тамира перестает активно жевать, задумчиво склоняет голову на бок, явив моему взгляду изящный изгиб тонкой шеи.

Облизываюсь, но не вылезаю из своего укрытия, пускай поговорят.

Потом… потом я зацелую, а после этого со вкусом вгрызусь в эту мягкую шейку.

— Само разумееться, что нравится, он тот еще сладкоежка! — фырчит Тамира. — А он, кстати, не здесь?

— Нет. — отрезает резко девчонка.

Так стремительно, что не успевает скрыть обиду в голосе, отводит взгляд.

— Танни, детка, у вас все хорошо? — осторожно интересуеться моя императрица у той, оставив булочку в сторону.

— Конечно. — кусает губы. — У нас все хорошо.

С натугой выходит. И понимаю, это не я один.

— Просто… ну… — девчонка сильнее робеет и, кажется, вот-вот расплачется. Тамира хмурит брови.