Слезы душат изнутри, подбородок дрожит, да все мое тело трясется от крупной дрожью. Усилиями воли я сдерживаюсь… Сдерживаюсь оттого, чтобы не утонуть в волне разрушительных эмоций.

— Прошлое должно остаться в прошлом, Тамира. А нынешнее сейчас. — Видя мое состояние, богиня больше не упоминает о Саше, но и не щадит меня настолько, чтобы не напомнить мне о моих долгах перед ней: — Если бы я могла все исправить сама, то в тебе бы не нуждалась. Но ты здесь: живая и способная зачать. Это чего ты желала, и я тебе дала, взамен будь добра и плати. Напомню тебе, девочка моя, что эти десять нагов, которые должны найти свои пары, не единственное, что ты мне должна.

Сглатываю, прикусываю губу до крови, но молчу. Пальцы сжимаются в кулачках.

— Мне нужно, чтобы Яран остался у власти долгое время, и все, кто это попытаются изменить, должны быть наказаны твоей рукой. А в остальном… — Касается ласково пальцами моей щеки. — Ты вольна рожать столько, сколько захочется, а то, что это возможно только от Ярана… Что ж, как там аптекари, это называют? Ах да, побочный эффект.

Испаряется, туман вокруг меня сгущается настолько, что я перестаю что-либо видеть. Или это из-за слез?

Уже не важно. Ноги подкашиваються, и падаю на колени, накрываю ладонью лицо и начинаю плакать.

Рыданье рвется не из горла, а из глубины моего сознания.

Мне кажется, этот плачь мне настолько нужен, что я рискую словить второй инфаркт, если не выплачусь.

И я плачу, обнимаю себя руками и вымещаю через эти слезы все свое разочарование, боль и грусть.

Побочный эффект… Конечно он есть у каждого лекарства. Как я могла забыть.

* * *

Императрица не ночевала во дворце.

Она.

Не.

Во.

Дворце!

А сейчас, на минуточку, три часа ночи!

И главное, с каким спокойным видом мне выдает управляющий дворца! Еще и глазками своими испуганно хлопает, когда я ухватил его за шею и прижал к стене.

Будто и не осознает, за что⁈

А разве нет, за что⁈ Нет, я спрашиваю⁈ Моя жена не ночует дома, никто ничего не знает, и сидят себе спокойно спят!

Еще и умудрились без моего ведома мне в спальню эту красную впихнуть! Как вижу ее, так сразу изжога мучает, сошлю в другое крыло дворца.

Достала!

Все достали!

— Ваше величество, ее величество в храме на горе Бовхр. Только что пришла весточка от ее телохранителей, видно, она там и переночует.

Не скажу, что слова придворной дамы Халиме меня успокоили.

Рядом подходит Хан, тихо мне шепчет на ухо:

— Велите отправить за ней солдат?

— Пускай запрегают моего жеребца.

— Ваше величество, куда вы? — По моим следам кидаются слуги, но одного моего ядовитого взгляда на них хватит, чтобы все мигом заткнулись и отпрыгнули на два шага.

— Все вон с моих глаз! И молитесь, потому что, когда я вернусь, шкуру спущу с каждого!

Ухожу.

Хан, чувствуя мое настроение, не лезет с советами или вопросами, лезет сам в седло и берет еще двух телохранителей. Он все понимает без слов, поэтому уже такое долгое время на посту моей правой руки сидит он, и никто другой.

Путь до горного храма богини не близкий, особенно зимой. Не выходит срезать через лес, поэтому мы добираемся длинным путем. На половине дороги один из телохранителей предлагает спуститься через долину.

— Ты уверен? — Щурит взгляд Хан.

— Ваше величество, я здесь вырос. — Спокойно отвечает тот. — Уверен, если срежем через долину, то зайдем со спины горы. Два часа езды точно выиграем.

И я не мешкаю ни секунды. Если это шанс побыстрее до нее добраться, то я в деле. Мысленно пытаюсь разобраться, что меня так гонит к Тамире.

Ревность?

Подозрения, что в храме она встречается с любовником?

Да, что-то яростное горит в груди при одной мысли, что кто-то другой ласкает ее тело. Масло в огонь добавляет и наша с ней последняя ночь.

То, как она изворотливо плавалась под моими руками, тянулась за лаской, смело ее брала. Это совершенно другая женщина, другой запал, другой вкус и голод.

Голод… вот что меня сильнее тревожит. Если Тамира пристрастилась к плотским удовольствиям, то она будет хотеть утолять этот голод. А если не со мной… то тогда найдет другого кандидата!

А я не хочу, чтобы она его находила!

Но помимо огня ревности меня сжигает изнутри что-то еще темнее и могучее. То, что заслоняет собой и ревность, и злость, и ярость.

Тревога.

Мне необычно беспокойно за нее.

А мысли, что с Тамирой могло что-то случиться, душат меня изнутри.

Это страх, который я испытывал крайне редко в своей жизни. Только за самых близких, и вот спустя долгое время это опять ко мне возвращается — удушающие ощущения, что я не в состоянии защитить то, что ценю.

До храма мы добираемся перед рассветом, когда сумерки сгущаются до пугающей темноты, и только факелы на стенах старинной постройки служат нам путеводителями.

Храмовники нас встречают как обычных путешественников, сонно потирают глаза, берут за поводья лошадей и уже было хотят предложить ночлег в общей зале.

— Это… если голодные, можете посмотреть, что на кухне есть на большом столе. Поварихи спят давно… как и все мы… спали.

Один из пацанов, что берет под узду моего скакуна, морщится от морозного воздуха, что щиплет его за щеки, да вздыхает.

— Постой… я ищу кое-кого.

Ловлю того за плечо, мальчишка ведет им и, закатывая глаза, бывалым голосом выдает:

— Это к настоятелю храма нужно. Утречком его спросите. А покаааа… — давит зевок. — А пока спааать. В общую залу идите.

— Мне сейчас надо.

Удерживаю его на месте одним захватом на плече, мальчишка переводит взгляд на мою руку. Потом на меня. Нервно усмехается.

— Дядь, ты, конечно, крутой, но давай без выкрутасов. Тут по титулованнее тебя приходили и не выделывались. А она, между прочим, целая аристократка!

Моя рука слабеет при упоминании аристократки.

Парниша же, воспользовавшись моментом, спихивает со своего плеча мою руку. Мои телохранители, завидав это непотребство, делают шаг вперед, но я останавливаю их жестом руки.

— Серебристая аристократка?

— Ммм? — Парниша с минуту глупо хлопает глазами. — Ну да, волосы лучистые, как серебро, и глаза фиолетовые.

Голосом, полным восхищения, выдает:

— Краааасивая, ты бы видал, дядь. — Потирает свой покрасневший нос от холода. — А еще щедрая и добрая. Видишь, сапожки!

Демонстрирует мне добротную, не слишком пафосную, но из толстой кожи обувь.

— Это она нам всем прислала. Сначала золото главным монахам дала, но те же го-о-ордые, не берут. — с осуждением выдает. — Вот она нам теперь одежку и вкусняшки приносит! В общем, баба — мечта! Жаль только, за козлом замужем.

Слышу, как за моим плечом давятся воздухом все трое разом. Я же прищуриваюсь.

— С чего взял, что замужняя?

— Ну так ясное дело! — бывало выдает и передает поводья моего скакуна другому пацану, важно объясняет. — Я видал брачный браслет на ее руке. Хоть она того вечно скрывает под рукавом платья. Но я ж глазастый.

И вправду глазастый и языкастый. Что мне за руку.

— А с чего выводы, что муж у нее…

— Козел? — заглядывает мне в глаза, чешет лоб. — Ну так ясное дело, она же тут каждую седмицу приходит молиться. Не от хорошей же судьбы, всегда подавленная выходит, грустная, а сегодня и вовсе…

— Что?

Пацан бледнеет, кидая взгляд на крыльцо, я направляю взгляд туда же и вижу одного из преданных псов Тамиры.

Воин расслабленно упирается плечом об колонну и вдыхает морозный ночной воздух.

— Ну я это… Пошел…

Пацан пытается сделать ноги, но я ловлю его за шиворот.

— Нет, ты уж договори.

— Дядь, ты мужика на крыльце видел? Он ее телохранитель и мне бошку оторвет в случае чего.

— А я ее муж, и бошку тебе оторву прямо сейчас. Ну?

— Муж? — тянет с дрожащим голосом, видимо, мысленно костеря себя за длинный язык.

— Муж-муж. — качаю головой. — Говори давай, что случилось сегодня.