— Ммм… Продолжай.

Ко-о-о-нечно, родной. Я уже не остановлюсь, пока своего не добьюсь! И к нашему общему удивлению лезу к нему на колени, прямо своими коленками поверх его. Выпрямляюсь в спине и ставлю руки на широкие плечи, чтобы удержаться в вертикальном положении, тем самым возвышаюсь над ним на целую голову.

— У меня к вам, ваше величество… очень много вопросов…

Пальчиками машинально зарываюсь ему в волосы и плавно подбираюсь к шее.

— Вопросы? — пелена похоти опускается на янтарные очи императора, тот расслабленно проводит пальцами по застегнутым пуговицам своей рубахи, в которой облачена я. — Ммм… Не думаю, что это ныне своевременно.

— Еще как своевременно. — дергаюсь назад, не позволив мужчине вытянуть пуговицы из петелек.

— И какие у тебя вопросы?

— Очень серьезные, — нагибаюсь к нему ближе, и так выходит, что щекой прикасаюсь к его носу. На мгновение темные ресницы государя прикрываются, особенно когда мой голос опускается до чувствительного шепота. — Например, почему в предверье священного праздника младший принц сослан в казарму?

Глаза императора резко распахиваются, губы в недовольстве, и тот гневно выдыхает, от чего ноздри расширяются, а скулы обостряются.

— Это не должно касаться императрицу.

И пытается привстать.

— Именно что «должно».

Упрямо чеканю и наваливаюсь на мужчину, не позволив ему встать. Ноги, на которых я устроилась, слегка разьежаются, и одной своей коленкой устанавливаюсь прямо промеж бедер императора.

Но вместо того, чтобы испуганно ойкнуть и отойти, я нагло придавлю мужское достоинство императора своей коленкой. Чтобы не больно, но и чтобы проникся.

— Мое величество крайне беспокоится о юном принце и настойчиво вас просит вернуть ребенка домой.

Сильнее вжимаюсь коленом в мужской пах. Ощущаю на себе полный недоумения взгляд императора, он просто в шоке оттого, что его священным яйцам кто-то покусился надавить коленом.

Дергает угольными бровями, тихо шипя себе под нос.

— Ралан не ребенок, а мужчина, и он обязан учиться военному делу!

— Полностью с вами согласна, — упираюсь лбом в его лоб, упрямо выдаю свою политику партии, а то нечего мне тут ребенка тиранить. — Но только после того, как пройдут зимние праздники, во время которых он должен быть в кругу семьи, а не черт знает где!

В глазах императора мелькает осознание?

Как странно, такое чувство, что он только сейчас осознал — благодаря его решению, младший отпрыск не будет во дворце во время праздника Зимнего Солнца.

Осознать-то осознал, только черта с два он признает мою правоту.

Ох уж эта нежная мужская психика.

— Это мне решать, где будет проводить мой сын свое время!

— В корень с вами не согласна!

— Н-да? — выгибает тот бровь и резко дергает правым бедром в сторону, я соскальзываю обеими коленками промеж его ног. И если я слегка обескуражена, то его величества наоборот.

Хищная ухмылка появляется на узких губах, он устраивается удобнее и неожиданно опускает руки на мою талию. Фиксирует и рассматривает с нескрываемым голодом.

Игра, в которой я надавила на его «светилище», теперь медленно обернулась против меня. Он думает, я сбегу?

Щас… Только чулки поглажу.

— Мне кажется, что императрица позволяет себе слишком многое.

Обманчиво мягкий шепот касается моего слуха.

Соскальзываю пальчиками под его шикарные черные волосы, что прилипли к голым плечам, подкрадываюсь пальчиками к затылку. И ровно как и он мою талию, так и я хватаюсь за его волосы.

Не больно… Но властно, с достоиством императрицы выпремляюсь в спине и шепчу в пересохшие губки.

— Я не лезу к тем, кто мне безразличен, ваше величество.

Опасная искра мелькает в янтарных глазах.

— Значит, принц Ралан тебе небезразличен?

Легкая угроза… Нет… Злость? Да, это она, вперемешку с раздражением, мелькает в его голосе.

Постойте-ка, он меня ревнует? К шестнадцатилетнему мальчишке?

Вовремя скрываю свое удивление и стараюсь сохранить бесцветное выражение лица.

— Разумееться, — выдаю спокойно. — Он же ваш сын.

— Вот именно! — цедит ядовито и стискивает мою талию до боли. Дали боги придурку силушки, называется! — Он мой сын, Тамира! Мой! И я не желаю, чтобы ты ошивалась рядом с ним!

Вот как? А я дико извиняюсь, с чего такие заявления?

Дергаю слегка за смолинные волосы, причиняя императору легкое неудобство, что его отрезвляет от праведного гнева. Поджимает в недовольной гримасе, но странным делом не приказывает мне убрать рук с его волос.

Почему?

Неужели у такого сильного мужика есть грязный секретик, и он любит, когда в постели над ним доминируют?

Было бы печально, будь оно правдой.

Но кинув один взгляд в янтарные глаза, понимаю, что нет, Яран тот еще властолюбивый козел, что в жизни, что в постели.

Тогда почему он терпит мои руки в его волосах?

— Почему нет? — спрашиваю самым невинным способом, касаясь кончиком носа его щеки, подмечаю, как у мужика дернулся кадык, мужской взгляд ползет по маршруту меж моими грудями, что раскрылся в вороте его рубахи. — Я его мачеха. Мы с его высочеством неплохо ладим и даже подружились.

— Никакой. Ко всем чертям. Дружбы. Меж вами.

Яростно чеканит. И неожиданно одна из его огромных ручищ взлетает вверх. Меня хватают за подбородок и удерживают на месте, так что наши губы в миллиметре друг от друга. Голос императора понижаеться до чувствительного шепота.

— Ты меня поняла, Тамира?

Я обычно всегда способна трезво оценить ситуацию и на импульсивные поступки не способна. Но тут как будто что-то в голове переклинило, и так захотелось почувствовать такие же грубые эти мужские губы, как и слова, что из них вылетают?

Исконно женским жестом тянусь рукой к его лицу и провожу указательным пальчиком по нижней мужской губе. Попутно говорю с легкостью и беспечностью в голосе:

— Нет, не поняла.

Мужские губы неожиданно распахиваются, и я не успеваю убрать палец, его берут в плен. Стон зарождается в горле, когда немного прохладный язык императора облизывает кончик моего пальца. А глазами, словно самый настоящий змей, наблюдает за мной и даже не мигает.

— Он ребенок, ваше величество.

— Он мужчина! — выплевывает мой палец, чтобы возмутиться.

Запихиваю свой большой палец обратно ему в рот, что бы замолк. И чудо дивное, но тот покорно продолжает его сосать и не возмущается. По-прежнему сверля меня недовольным взглядом.

— Ралан милый, умный, воспитанный и чуткий ребенок.

Слегка прикусывает мой палец, и я, ойкнув, сама вырываю его из коварного рта императора и прижимаю к груди.

— Я сам знаю о достоинствах своего сына! — выдыхает высокомерно и скошивает взгляд на мою прижатую к груди руку. На мгновение мне мерещится тень вины, что проскользнула в янтарных глазах.

Вздыхает, небрежно ухватив мою ладонь.

— Дай сюда.

— Не надо… — прячу ту за спину, давая понять, что уже поздно. Не надо было кусать! — И вообще, мы разговаривали!

Да, разговаривали, а при этом, несмотря на то, что мы оба хладнокровные твари, но градус в спальне поднялся до такой шкалы, что мне в одной его сорочке невыносимо жарко. Потому что наши губы говорят одно, а руки все стремятся коснуться друг друга.

— М-да, разговаривали… — хмыкает, небрежно откидываясь на спинку кресла. — И где мы же остановились… в нашем разговоре?

Наматывает один из моих локонов себе на указательный палец. Тянет к себе. Не больно, но настойчиво.

И я подаюсь, наблюдая, как огни загораются все ярче и ярче в мужском взгляде.

— На том… — упираюсь пальчиком в выемку меж его ключицами. Кожа еще влажная после водных процедур, и я подушечками пальцев рисую по ней бессмысленный узор. — Что вы обязаны вернуть моего пасынка во дворец.

— А по-моему, мы остановились на том, что императрица осознала, что мое слово — закон, судьба Ралана тебя не касается.

— Вы не можете мне запрещать переживать и заботиться об этом мальчике.