— Помню-помню. Мы же сами там были. Иногда он ко мне приходит во снах. Я снова стою перед городом, вижу опаленные сваи, сгоревшие амбары, и ни единой живой души. Они правильно сделали, что решили тогда уйти к дриадам… — он замолчал на секунду, делая новый глоток. — Ну и что дальше? — уточнил Виктор.

Про сны он сказал легко, и Шаянин на это ничего не ответила.

Она знала про эти сны больше, чем он про них рассказывал. Знала, в какие ночи он встает и уходит на кухню, и сколько сидит там до рассвета, и что чашка после этого остается полной.

— Но за последние три года объем запросов упал. А за последний год… ни одного, Виктор. Ни единого запроса. Вообще. Это странно, потому что в прошлые годы, когда поветрие приходило в резервации, империя отправляла туда чуть ли не целые вагоны медикаментов. Я утрирую, конечно, но сам факт…

— Конечно странно, — согласился Громов, тарабаня пальцами по столу. — И мне это очень не нравится.

Цифра сошлась с той, которую он услышал днем в комнате для малых совещаний.

Почивший самодержец показывал сыну папку, где лежали единичные запросы. Архивы за сорок лет давали такую же сводку. Стало быть, дело тут не в потерянной бумаге, и не в чьей-то нерадивости в канцелярии.

Или в резервациях действительно никто не просил помощи, покуда там умирали целыми домами. Или просил, и просьбы эти до столицы не дошли ни разу.

Виктор Андреевич допил вино и поставил бокал. Шая протянула руку и положила гладкую ладонь поверх слегка покрывшейся морщинами руки своего мужчины.

— Разберемся, — сказала она, улыбнувшись Виктору.

Громов хмыкнул и накрыл ее руку второй.

— Конечно. Не в первый же раз. Но теперь давай расскажу кое-что интересное и более приятное.

Эльфийка заметно оживилась, поерзав на стуле.

— Ну-ка, ну-ка. И что же ты раскопал?

Громов негромко хохотнул.

— Даже не знаю с чего начать. Ты не перестала любить прогулки по лесу?

Глава 3

Очнулся он тяжело.

Глаза открылись раньше, чем в них появилась осознанность. С полминуты он смотрел в потолок, потом взгляд поехал вбок и уперся в меня, потом ушел дальше, на того, кто сидел у койки. Соображал он туго, и по лицу было видно, что мир к нему возвращается кусками.

Потом он дернулся и стал подниматься на локтях.

Я положил ему обе руки на плечи и придавил обратно. Силы в нем было, как говорили у меня в деревне «как у воробья под коленкой».

— Лежи спокойно, не дергайся.

— Где мы? — выговорил он, еле-еле ворочая языком.

Голос вышел сиплый, с клекочущей ноткой, что и в кашле.

— У меня на посту. Смотровой пункт, бункер, спальня. Ты в лесу отключился на ходу, посреди разговора, и мы тебя сюда притащили вдвоем. Я вколол тебе жаропонижающее, так что очень скоро жар должен уйти.

Он моргнул и повел глазами по комнате.

Шкаф, лампа, тумбочка, календарь на стене. Для него, надо полагать, зрелище было не из приятных и сравнимым с попаданием в тюремную зону, однако все лучше, чем умереть от жара или замерзнуть в сугробе насмерть.

— Давно тебя так колотит? — спросил я.

Он подумал.

— Не помню, — сказал наконец. — Первые дни считал. Потом сбился. Неделя, может.

Меня слегка передернуло.

Неделя с такой температурой… и все это время он ходит, работает, таскает ящики, а внутри у него во всю цветет пневмония. У нас такое воспаление легких за неделю укладывало в землю мужиков покрепче многих, если врача рядом не случалось.

Он и держался-то, судя по всему, на одном упрямстве, но даже оно имело свойство заканчиваться.

Я сходил на кухню и вернулся с кружкой.

Чаю налил горячего, сахару кинул три ложки, потому что сахар в таком деле мне казался нужнее заварки. Приподнял ему голову ладонью под затылок и поднес кружку к губам.

Первый глоток он не удержал, полилось по подбородку. Со второго пошло. Сделал глотков пять и отвалился обратно на подушку.

— Лежи, — сказал я. — Никуда не встаешь, пока я не разрешу.

Второй за все это время не проронил ни слова. Сидел на полу у стены и смотрел.

А я в эту минуту решал что делать. По уму мне следовало напоить их чаем, поставить на ноги и выпроводить через час, покуда темно. Так было бы правильно с точки зрения моей шкуры, должности и предстоящей комиссии.

Только выпустить его сейчас в мороз означало похоронить.

Он даже Разлом не обогнет — свалится где-нибудь в буреломе через пару сотен метров, и второй его не дотащит, потому что сам кашляет и держится на честном слове. А у меня на участке станет двумя мертвыми эльфами больше, и одного из них я собственными руками вытолкал за дверь.

Не мое это дело, конечно. Своих забот полон рот. Но никогда в своей жизни я не выставлял больного человека из своего дома на мороз и начинать не собирался.

— Значит так, — сказал я громко. — Ночь на дворе. Остаетесь у меня до утра, дальше разберемся.

Второй поднял голову.

— Нам нельзя тут оставаться.

— Знаю, что нельзя. Это до утра.

— Нас хватятся.

— Может, и хватятся, — согласился я. — Вопрос в том, живыми хватятся или как. Он в таком виде не дойдет, и ты это понимаешь не хуже меня.

Он помолчал, и я услышал, как он выдохнул через маску.

— До рассвета, — сказал он.

— До рассвета.

Спать я его отвел в игровую.

Показал диван, кинул плед из шкафа и сказал, что если ему приспичит бродить по бункеру, то лучше не надо. Он ничего не ответил, сел на диван и стянул с себя мокрую куртку и повесил ее на спинку стула. Я в свою очередь взял ее и понес к печи.

— Просушу до утра, — прокомментировал я. Тут тепло, не замерзнешь.

Так и вышло, что в моей игровой комнате, под пледом, рядом с приставкой и с монстроборцем на паузе, устроился на ночь эльфийский вельможа.

Сам я ушел в смотровую.

От камина приятно тянуло теплом. Кресло у окна хоть и старое, спать в нем неудобно, однако мне уже неоднократно это удавалось. Сел, вытянул ноги и прикрыл глаза, надеясь, что хотя бы пару часов поспать мне повезет.

Не повезло.

По полу прокатилась знакомая дрожь, из-за которой я, собственно, и открыл глаза. Следом лязгнула правая турель, через секунду за ней левая, и обе громыхнули длинными очередями.

Я стал прислушиваться.

Двадцати секунд мне хватило с лихвой, чтобы понять, что пауз, в которые машина обычно перебирает цели, не было. Мины пошли одна за другой, и рвались они не только по фронту, но и левее, у самой кромки ельника.

Значит, волна пошла широко.

И значит, часть тварей обойдет сектор обстрела и уйдет в лес, а оттуда двинет вдоль контура, мимо меня.

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: вражеская активность. Для повышения уровня следует принять участие.]

— Да иду я, иду, — проворчал я, поднимаясь из кресла.

Куртку я натянул на ходу, снял со стойки автомат и набил в карманы разгрузки магазины.

В коридоре я налетел на второго.

Он стоял в дверях игровой, в одной рубахе, и глаза у него над маской были круглые как пятаки. Грохот в бункере слышен приглушенно, зато дрожь идет через бетон, и с непривычки от нее делается нехорошо.

— Что происходит? Что это?

— Прорыв из Разлома, — сказал я буднично, проверяя магазин. — Твари лезут. Дело обычное, у нас тут через день такое. Сиди здесь спокойно и не дергайся, я разберусь. И слушай меня внимательно: что бы ни случилось, из помещения не выходите. Ни ты, ни он.

— А если…

— А если со мной что-то случится, тем более не выходите. Сидите и ждите ударную группу из гарнизона, они придут и все зачистят. Дверь я запру снаружи.

Он открыл было рот.

— Ни при каких раскладах не покидать бункер, — повторил я строго, выставив указательный палец. — Это все, что тебе нужно запомнить.

* * *

Из игровой лорд Даздраил вышел через две минуты после того, как за дозорным лязгнула наружная створка.

Приказ сидеть на месте он слышал и запомнил дословно. Подчиняться приказам его, впрочем, не учили никогда, потому что с тех пор, как он стал лордом, он отдавал их сам.