Растопил я ее как следует, набил под завязку, открыл поддувало и подождал, пока пойдет тяга. Через четверть часа по коридору потянуло теплом, и стекло в смотровом окне запотело снизу.

Потом вернулся в спальню.

Так мы и сидели.

Я на табурете у изголовья, второй на полу у стены, подтянув колени. Маску он не снял ни разу за все это время. Свет я приглушил, оставив только настольную лампу, потому что от верхнего у меня самого резало глаза.

Часы на тумбочке отсчитывали время, тряпку я менял каждые десять минут, пульс проверял каждые двадцать. Температуру — каждые полчаса.

Разговаривать нам было особо не о чем.

Ночес заглянул было в дверь, оценил обстановку, прижал уши и ушел обратно на кухню, поближе к печке.

Пару раз все-таки заговорили.

— Что ты ему вколол?

— Обычное жаропонижающее. Ничего другого у меня нет.

— Думаешь, поможет?

— Температуру я собью, но не более того. Ему лечиться надо и лечиться как следует. Судя по тому, как вы оба кашляете, у вас вместо легких уже решето, усеянное очагами воспаления.

Он замолчал и молчал долго.

— Почему ты его притащил? — спросил он снова. Причем спросил так, словно сам считал сказанное за глупость, но все равно озвучил.

— А куда его девать? — ответил я вопросом на вопрос. — В снегу оставить что ли?

— Ты нарушаешь свои же правила и рискуешь.

— Рискую, — согласился я. — Так и ты рискуешь, но сидишь.

Он на это ничего не ответил и отвернулся к стене.

— Имперцы уже в курсе, что на мою землю заходили больные эльфы, — пояснил я, чуть смягчившись. — Для них не станет удивительным, если внезапно на пост явится проверка и увидит больных. Что сделают, так это максимум спросят, где моя маска, и почему не сообщил в гарнизон.

— Ты называешь своих «имперцы». Ты не считаешь себя частью? — спросил он скорее ради праздного интереса, потому что участливости в голосе не было.

— А ты бы считал себя частью своего народа, живя вдали от дома на отшибе и не контактируя с ними?

Он хмыкнул.

— Справедливо.

Помолчали. Я в очередной раз сбил термометр и сунул его эльфу подмышку, но уже наощупь понимал, что температура припала.

— А ты-то сам кто таков? — спросил я у него.

— Неважно, — отозвался он, сдавленно закашлявшись. — Воспринимай меня таким же отчаявшимся, как и он, — эльф кивнул головой в сторону собрата, хотя то, что он назвал его «как и он» как минимум намекало, что второй себя не хотел отождествлять с низшими.

— Эй, — обратился я к нему, поднимаясь со стула. — Расслабься. Мне абсолютно плевать, кто ты на своей земле. Хоть лорд, хоть бедняк. Ты больной эльф на моем посту, и это единственное, что имеет значение. Последи за ним, я сейчас вернусь.

Сходив на кухню, я поставил чайник на газ, раскинул заварку по кружкам и дождавшись, пока носик начнет свистеть, залил кружки, после чего двинул обратно в спальню.

— На, держи, — протянул я эльфу кружку. — Тебе лишним точно не будет.

— Что это? — спросил он, протягивая руки.

— Обычный черный чай. Или ваше благородие такое не пьет? — хохотнул я.

Он ничего не ответил, но смотрел на меня крайне удивленным взглядом. Мол, человек протягивает мне чай? Почему? Зачем? Небось еще идумал, а вдруг там отрава?

— Слушай, — обратился я к нему, присев обратно на стул. — Почему вы не обратились к империи сами?

— С чего ты взял? — спросил он, подавив приступ кашля и грея руки об кружку.

— Потому что никто из тех, с кем я общался, вообще не был в курсе о ситуации. Следовательно, никто не сообщал.

— Наместник отправлял запросы, но ни один из них не получил ответа, — ответил эльф.

— Как это? — удивился я. — Быть такого не может.

Я не был глубоко верующим в святость империи и в то, что здесь каждому страждущему воздается по потребности, потому что это невозможно. Каким бы прекрасным или чудным не был новый дивный мир, но он все еще работал по стандартным законам мироздания, которое, как мне казалось, куда бы я не попади, работали довольно одинаково.

— Вот так, — фыркнул эльф. — Писали неоднократно, уведомляли о положении, но не то что отказа не пришло, а вообще ничего.

Бред какой-то. Ответить мне было нечего, поэтому я замолчал, а собеседник не торопился продолжать.

Сидел я, слушал, как трещит печь через две двери, и думал о том, до чего странно устроилась моя жизнь.

В спальне у меня лежит эльфийский контрабандист в беспамятстве. На полу сидит второй, судя по всему из тех, кто в резервациях распоряжается. В коридоре затаился иномирец, притворяясь мебелью, а через день-два, сюда приедет комиссия с бумагами и охраной.

Егерь я или владелец постоялого двора для нелегалов, разобрать уже было трудно.

Часа через полтора дрожь у бедолаги прошла.

Я это сперва услышал, потому что койка перестала мелко потряхивать, а потом увидел. Лицо у эльфа заблестело, на лбу и на висках выступила испарина, и по шее пошла мокрая полоса.

Вот теперь можно.

Одеяла я приоткрыл, намочил полотенце в тазу и обтер ему шею, грудь, локти и под коленями, там, где сосуды ближе всего. Обтирал и снова накрывал, чтобы не хватанул озноб по второму разу.

Градусник показал тридцать восемь и три.

Дышать он стал ровнее и глубже, а с губ ушла болезная синева.

Второй придвинулся ближе и сидел теперь у самой койки.

А еще минут через двадцать эльф на кровати повел головой по подушке и сглотнул, и я подался вперед.

Эльф открыл ничего не понимающие глаза.

* * *

Заведение это они выбрали лет тридцать назад и с тех пор не меняли.

Место было тихое, в полуподвале на боковой улице, с десятком столов, и музыки тут не играли никогда. Хозяин сменился дважды, кухня трижды, а угловой стол у окна так и остался за ними, и никто в зале давно не оборачивался на двоих в глубине.

Виктор Андреевич сидел спиной к стене. Шаянин пришла раньше и успела заказать на двоих.

За сорок лет она совершенно не изменилась. Виктор помнил ее ровно такой же как в день, когда она вышла с братом из машины, преследуя его в Феодосии, и такой же на площади под аплодисменты, и такой же вчера в коридоре министерства. Для него прошло сорок лет, из них последние двадцать он замечал изменения все чаще, каждое утро глядя в зеркало. Для нее же это была капля в море.

Говорить об этом они перестали давно, потому что в первые годы Виктора терзала эта проблема, и он неоднократно спрашивал, уверена ли она в своем решении. И Шая всегда говорила «да».

— Как прошел день? — осведомилась эльфийка.

— Пойдет, — отозвался Виктор. — Пообщались с императором, обсудили рабочие вопросы, получил от него разрешение на оказание помощи в резервациях.

— Он одобрил? — эльфийка приподняла темные брови явно удивившись.

Громов хмыкнул, отпив вина из бокала.

— А как же. Пускай он вас и недолюбливает, но не дурак. Мы с тобой его учили и прекрасно знаем, на что способен этот… — он запнулся, хотел сказать «малец», вот только мальцу было уже сорок с копейками лет. — Мужчина, — закончил Громов.

Запинка эта вышла у него не в первый раз за неделю.

В голове у Виктора Андреевича этот человек до сих пор ходил в коротких штанах, не умел завязывать шнурки и путался в спряжениях. Хуже того, он подозревал, что и сам государь про эту его запинку прекрасно знает и терпит ее из уважения и благодарности.

— Это да. Мозги у него прекрасные и, что немаловажно, прагматичные. Хорошо, что эта черта в нем преобладает, а не глупая ксенофобия.

Мальчик, которого она учила языкам и картам, вырос в человека, что подписал разрешение на помощь ее народу. И подписал он ее из-за поставок сырья. Шаянин знала, что это лучше, чем ничего.

Виктор покивал.

— Что-то удалось узнать в МВД?

— Да, — отозвалась Шая. — Ребята подняли архивы за сорок лет. По первой запросов было много, особенно на ранних этапах, когда взаимоотношения только налаживались, и пошло восстановление первого города, который спалили во время Выброса, чтобы задержать тварей.