Я закрыл глаза на пару секунд, давая себе время остыть. Мозг лихорадочно выстраивал новую линию убеждения, потому что спорить с разумным камнем оказалось той еще задачкой на терпение.

— Послушай меня внимательно, — я открыл глаза и посмотрел прямо туда, где у Бу предположительно находились органы зрения. — Я прекрасно понимаю истинную причину твоего отказа. Ты банально упрямишься, ведь считаешь пушистого мелкого своим личным врагом, что набедокурил на твоей родной планете, втянул в свою пространственную воронку и перенес вообще хрен знает куда, а затем выкинул в мое измерение посреди промерзшей тайги.

Я сделал паузу, набрав воздуха и, заметив, что Бу собирается что-то сказать по движению корпуса, выставил указательный палец вперед.

— А-та-та! Я не закончил. Так вот: ты теперь заперт здесь, в четырех бетонных стенах, — продолжил я мягче, — и банально не знаешь, как вернуться домой. Я прекрасно понимаю, насколько сильно тебе все это не нравится. Тебе хочется вернуться к своей семье, к жене, к детям, и даже представить не могу, насколько тебе морально тяжело находиться здесь.

Бу перестал переступать ногами. Картарианец застыл статуей и на кухне стало крайне тихо.

— Очень тяжело, — проскрежетал Бу.

В этой короткой фразе сквозила такая бездонная тоска, что у меня самого защемило в груди. Старый таежник внутри меня прекрасно знал, каково это — потерять все, что любил, и оказаться в чуждом, непонятном мире.

— Я это прекрасно понимаю, друг, — произнес я искренне. — Но послушай меня и включи свою железную логику, которая у тебя под час мою переплевывает. Если мы сможем научить его делать контролируемые прыжки между пространствами, между планетами и галактиками, то ты только представь себе перспективы!

Я взмахнул рукой, указывая на лопоухого малыша.

— Ты сможешь вернуться домой! Тебе совершенно не нужно будет оставаться здесь на всю твою длинную сознательную жизнь, не придется прятаться по темным подвалам и учить нашу человеческую речь, которую ты банально не можешь даже повторить вслух, потому что у тебя полностью отсутствуют соответствующие органы для воспроизведения звука!

Я закончил тираду, тяжело дыша и ожидая реакции.

Бу слегка подался вперед.

— Вообще-то, мне не составляет никакого труда уже разговаривать на вашем языке.

Я услышал самую настоящую человеческую речь. Громко, четко, с идеальной человеческой дикцией и легким, едва заметным баритоном. Звук исходил откуда-то из сочленений его каменного панциря.

Я завис. Рот приоткрылся, легкие забыли сделать очередной вдох. Я стоял, моргая, и пялился на Бу, пытаясь осознать масштаб произошедшего.

— В смысле? — выдавил я наконец, чувствуя, как пересохло в горле. — Секундочку. То есть ты мог разговаривать на моем языке?

— Да, — ответил Бу тем же спокойным, чистым голосом.

Я почувствовал, как мышцы лица самопроизвольно вытягиваются от крайнего возмущения.

— Тогда почему ты мне об этом не говорил⁈ — выпалил я.

Картарианец немного потоптался на месте и ответил:

— Ну так ты и не спрашивал.

Я с размаху звонко хлопнул себя широкой ладонью по лбу, а затем провел рукой по лицу, массируя глаза и пытаясь уложить в голове этот потрясающий уровень инопланетной логики.

— Ну ты, конечно, и булыжник, — простонал я, глядя на пришельца.

Бу наклонил свой корпус вбок, явно озадаченный моей реакцией.

— Это похвала или оскорбление? — поинтересовался он серьезным тоном.

Я глубоко вдохнул, медленно выдохнул.

— Так, ладно, — я махнул рукой, отсекая лишнее. — Давай вернемся к нашим баранам.

Бу моментально отреагировал. Он завертелся на месте, сканируя небольшое пространство кухни своими сенсорами.

— Что такое бараны, и где они находятся? — спросил картарианец, явно готовясь отражать нападение неизвестных животных.

У-ук на столе тоже закрутил головой, поджав под себя короткие ножки и хлопая ушами в поисках загадочных баранов.

— Тьфу ты, елы-палы, — я снова потер ноющие виски. — Это такая идиома. Речевой оборот, означающий возврат к главной теме нашего разговора. Никаких животных здесь нет.

Я обошел стол, придвинул табуретку и тяжело опустился на нее, вытянув гудящие ноги.

— Короче, слушай меня внимательно, Бу. Давай начистоту. Вот ты считаешь меня своим другом?

Пришелец перестал вертеться и повернулся ко мне.

— Да.

Я уперся локтями в колени, подавшись вперед.

— И я считаю тебя своим другом. А друзья должны помогать друг другу в трудных ситуациях. Поэтому давай попробуем научить этого малыша использовать его пространственные способности в должной мере. Сделаем так, чтобы его талант служил нам на пользу, а не оборачивался катастрофой каждый раз, когда кто-то громко чихнет.

Я кивнул в сторону У-ука, который увлеченно грыз собственный коготь.

— Чтобы он не только вредил окружающим, разбрасывая целые конвои по галактике, но еще и был полезен. Ты же сам видишь, что у него здесь нет родителей. Никто не может наставить его на путь истинный. Значит, мы обязаны стать для него примером того, как он должен себя вести. Он должен понять, что нельзя разрушать все вокруг при малейшем испуге. Он должен осознать свою силу и научиться помогать.

Я постучал пальцем по столу, чеканя каждое слово.

— Понимаешь, Бу, это длительный процесс обучения. Воспитание — штука сложная.

Картарианец покивал корпусом.

— Я прекрасно знаю, что это не так уж и просто, — ответил он человеческим голосом. — У меня у самого там осталось десять детей.

В груди у меня екнуло. Я поперхнулся собственным дыханием.

— Сколько? — переспросил я, вытянув шею.

— Десять, — невозмутимо повторил Бу.

Я округлил глаза и громко, залихватски присвистнул. Звук ударился о кафельные стены, прозвучав пронзительно и резко.

— Что это за странный звук? — возмутился пришелец. — Зачем ты подражаешь моему родному языку?

Я торопливо замахал руками, успокаивая напрягшегося союзника.

— Я просто крайне сильно удивлен услышанной цифрой.

Бу опустил конечности, но его поза продолжала выражать легкое недоумение.

— К чему такое удивление? — спросил он. — Разве у вас на планете не столько же детей в семьях?

Я горько усмехнулся, вспоминая человеческие реалии.

— Да нет, Бу. У нас в основном рождается один ребенок. Иногда люди решаются на два. Ну, в хорошем раскладе максимум три. В очень редких исключениях, конечно, бывало и больше, но в среднем статистика держится на одном-двух детях.

Картарианец издал протяжный скрежещущий звук, который, видимо, заменял ему задумчивое хмыканье.

— Странно, — вынес он вердикт. — А у нас иметь десять или двадцать отпрысков — это в порядке нормы. Более того, чем больше у тебя детей, тем больше ты имеешь поводов для гордости в нашем мире. Это показывает всему обществу, что ты многодетный отец, крайне состоятельный гражданин и вообще огромный молодец, выполнивший свой долг.

Я прислонился спиной к холодной бетонной стене, сложив руки на животе. Мозг усиленно переваривал услышанные цифры, пытаясь натянуть их на логический каркас.

Если каждый каменный краб плодит по двадцать спиногрызов, а продолжительность их жизни, судя по всему, исчисляется столетиями, то математика вырисовывалась пугающая. Их родная планета должна была превратиться в бурлящий улей, где яблоку негде упасть от переизбытка панцирей.

— Подожди секунду, — остановил я мыслительный процесс внутри черепной коробки. — Но если у вас рождается так много детей, а живете вы весьма долго… Сколько вас вообще там находится на планете? Это же верное перенаселение в кратчайшие сроки!

Бу спокойно перебрал суставами.

— Ну, дело в том, что приплод потомства у нас происходит исключительно один раз за весь жизненный цикл, — растолковал он. — И случается это только в один конкретно отведенный для этого возраст. Грубо говоря, выполнил норму и живешь дальше. Поэтому можно смело сказать, что мы соблюдаем размер популяции именно таким биологическим ограничением.