Остатки клея она отмачивала долго, терпеливо, кусок за куском. Он жег содранную кожу так, что я один раз дернулся, и она сказала: терпи. Потом смазала обе щеки вазелином. Я сидел на стуле в столовой, как в парикмахерской, и рассказывал. Не все. Стокгольм, японцы, ящики, три костра на берегу, стрельба ночью, катер. Не хотел про стрельбу, но иначе никак. Про то, как Мельгунов объяснял мне цену на мою голову, рассказал.
— Он умер, — закончил я. — Пуля в живот. Я ничего не мог сделать.
Аня помолчала.
— Он привозил мне куклу из Варшавы. Она мне запомнилась. Я тебе говорила. Я ее тогда очень любила, лет до девяти.
Она посмотрела на свои пальцы.
— А потом я как-то ее увидела на чердаке и не поняла, что я в ней находила. Обычная кукла. Глаза стеклянные.
Больше она о нем не заговаривала. Ни в тот день, ни после.
— Спать, — сказала она. — У тебя лицо серое. Семён, дайте чаю ему горячего, и пусть спит.
Я лег и проспал полдня. Без снов, как убитый.
…Беседин уже сидел у окна. Как всегда, с газетой.
— Садитесь, доктор. Как щеки?
— Жить буду. Щеки тоже.
— Верю. — Он подождал, пока девушка поставит кофе и отойдет. — Пароход в Кронштадте. Груз выгружен, пересчитан. Команда сидит. Кольчугина взяли утром, дома, он не сопротивлялся и как-то быстро смирился с тем, что случилось. Дорн лежит у себя, при нем двое наших, доктор с Литейного к нему ездит по-прежнему. Как выздоровеет, арестуем. Так что все, что должно было случиться, случилось.
Он помолчал.
— А теперь я вам скажу то, что обещал утром. Спасибо. Не по службе, а просто спасибо, как один человек другому. Вы сделали то, чего от вас никто не имел права требовать, и сделали это так, что нам осталось только подойти на катере и забрать готовое. Я служу двадцать два года, и это не самая частая история в моей службе.
— Я мог бы обойтись без стрельбы. Если бы раньше сообразил, к чему идет.
— Если бы. — Он усмехнулся. — Все умные потом. Я подаю представление. На орден. Какой именно, решать не мне, но ниже Анны второй степени вам давать уже неудобно, так что будут думать. Быстро не ждите.
— Я и не жду.
— Правильно. А вот это ждать не надо. — Он вынул из внутреннего кармана конверт, толстый, и положил передо мной. — Пятьсот рублей. Кольчугин обещал вам столько за поездку, и я не вижу причин, чтобы вы их потеряли. Считайте, что корпус жандармов выплатил за Кольчугина его долг. Распишитесь вот здесь.
Он подал мне лист. Обыкновенная расписка: получил такую-то сумму, число, подпись. Без фамилии получателя.
— Фамилию поставьте любую, — сказал он. — Какая вам нравится.
Я расписался Соколовым. Он посмотрел, кивнул и убрал лист.
— Теперь о том, что будет дальше. Мельгунов мертв. Кольчугин про вас, конечно, расскажет, но в сложившейся ситуации его особо опасаться не следует.
— А граф?
— Граф. — Беседин положил ладонь на газету. — Графа вызовут. К следователю, потом, возможно, еще куда-нибудь. Пароход его, контора его, распорядитель его, пятнадцать лет служил. Он будет говорить, что ничего не знал, и, скорее всего, будет говорить правду. Мельгунов такие дела вел сам. Но правду еще надо доказать, а это долго и неприятно. Особенно для человека, который не привык, чтобы его о чем-то спрашивали.
Он повернул ее ко мне.
— Вечерний выпуск. Вышел час назад. Читайте.
«Биржевые ведомости». В отделе хроники, между пожаром на Выборгской стороне и падением курса какой-то бумаги, карандашом отчеркнуто десять строк.
«По сведениям из осведомленных источников, сегодня на рассвете чинами Отдельного корпуса жандармов близ Кронштадта задержан пароход, следовавший из Стокгольма со значительным грузом оружия и боевых припасов. Одновременно в столице арестован г. К., совладелец известной страховой конторы, стоявший, как передают, во главе тайного кружка, именовавшего себя масонской ложей. Пароход принадлежит пароходной и экспедиторской конторе, владельцем которой является лицо, весьма известное в столице. Был ли владелец осведомлен о характере груза, покажет следствие.»
— Быстро, — сказал я.
— Газеты узнают все, — ответил Беседин. — Иногда мы им помогаем узнавать. Иногда нет. В этот раз, скажем так, мы не мешали.
Он допил кофе.
— Возьмите ее с собой. Супруге будет интересно.
Аня не спеша прочла заметку.
— Лицо, весьма известное в столице, — сказала она. — Как они про папу. Хотя все верно.
— Да. Ни слова лишнего.
Она положила газету на стол и накрыла ее ладонью. Совсем как Беседин.
— Ты не представляешь, что это для него. Ты его не знаешь, ты его видел один раз. Его вызовут к следователю. К какому-нибудь Терехову. Он будет сидеть на стуле, а Терехов будет спрашивать, и папа будет отвечать. Он! Отвечать! Доказывать, что он ничего не знал. Что у него в конторе пятнадцать лет сидел человек, который возил оружие, а он, граф Батурин, ничего не замечал. Будет нервничать, переживать…
— Справедливости ради — он и правда не замечал
— Конечно. Он никогда ничего не замечает, кроме себя, любимого. Но теперь это будут записывать в протокол.
Аня улыбнулась.
— Несчастному папеньке придется убеждать всех, что он дурак. А иначе совсем плохо…
Она хитро посмотрела на меня.
— Но теперь ему будет не до нас. Ни до меня, ни до тебя, ни до Синода, ни до экспертов.
Судебную медицину я сдавал через день. Профессор вернулся из Москвы, где, судя по разговорам в коридоре, выступал на каком-то процессе, и был в хорошем настроении, что у экзаменатора, правда, еще ничего не значит. Помощник его, молодой, с бритым подбородком, раскладывал карточки.
Я вытянул огнестрельные повреждения.
Признаки выстрела в упор, с близкого расстояния и с дальнего. Я рассказывал и видел перед собой то, что видел три дня назад на палубе: небольшое отверстие ниже реберной дуги, синеватый ободок по краю, кровь, которая шла понемногу. Такой ободок есть всегда, на любом расстоянии: пуля сдирает кожу, входя, и еще обтирает о край то, что на ней было, смазку и копоть ствола. А вот копоть вокруг, ожог кожи и вбитые в нее порошинки говорят о близком выстреле. При выстреле в упор газы рвут кожу изнутри, отверстие получается крестом или звездой, и на коже может отпечататься дульный срез. Выходное отверстие больше входного, края вывернуты наружу, ободка на нем нет. Если выходного нет, пуля в теле, и найти ее дело вскрытия, а не осмотра.
— Вы где-то это видели? — спросил профессор.
— На войне.
— Заметно.
Он покачал головой.
Второй вопрос был про признаки смерти, от которых зависит, сколько времени прошло. Здесь просто. Трупные пятна, окоченение, охлаждение, по часам, и почему нельзя верить ни одному признаку в отдельности. Профессор слушал, кивал и на середине сказал «достаточно».
Лист он подписал сам, крупно. Помощник поставил печать.
— Поздравляю, — сказал профессор. — Теперь вы с нами. Официально.
Я вышел и постоял на крыльце. Ничего не изменилось. Извозчики, солдаты, мокрый снег, который шел и таял, не долетая до земли. Все то же самое, но все безумно изменилось.
Выдали на другой день, в двенадцать. Пока не диплом. Его печатают, подписывают у начальника и выдают позже. А пока временное свидетельство: лист с гербом, на бланке академии, с печатью и с двумя подписями. Что предъявитель сего, Дмитриев Вадим Александрович, по выдержании установленных испытаний при Императорской Военно-медицинской академии удостоен степени лекаря, о чем и выдано ему настоящее свидетельство впредь до получения диплома.
Чиновник в канцелярии, старый, с бакенбардами, прочел мне это вслух, будто я не умею читать, и дал расписаться в книге.
— Берегите, — сказал он. — Второго не выдадим, пока диплом не выйдет.
Я вышел с листом в руке. Потом остановился, достал и прочел еще раз. Лекарь. Степень лекаря. Бумага. Гербовая, с печатью. Я имел право лечить. Не тайком, не под чужой фамилией, а просто лечить.
