— А потом?

— Потом делай, что хочешь.

Филат поднялся с чурбака и взял топор.

— А спросит она тебя про меня?

— Я тебя не знаю.

— И я тебя, — сказал Филат и пошел под навес.

Рябов все так же сидел на крыльце. Когда Семён проходил мимо, он ничего не спросил.

В писарскую Семён пришел к полудню. Вскоре прибежал рассыльный от Пулевича: капитан велел передать, что завтра вечером будет на пристани, у шабановского кунгаса, и просит Луткова быть там же. Семён сказал, что будет.

После обеда он засевал новые банки. Работа была знакомая, руки делали ее сами: отвар, вата, номер на ярлыке, запись в тетрадь. Голова в ней не участвовала, и это было плохо.

Уходя на юг, доктор оставил триста рублей на всякий случай и не объяснил, на какой. Из этих трехсот Семён сегодня заплатил человеку, чтобы тот соврал его жене.

Женщине, которая первая спросила, как его по отчеству. До нее никто этим не интересовался.

Если ничего не делать, Анна Николаевна останется здесь. Японцы придут и на север, это теперь понимал каждый. Сначала будут бить с моря по посту, где все из дерева, и по лазарету с тесовой крышей тоже. Потом высадятся.

Если письмо сработает, она уедет на материк, где японцев нет, и займется там тем самым, ради чего сюда приехала. Раненые там будут, если переправа пойдет, а переправа теперь была не только у Семёна в голове. Если придется уходить, доктор и правда пойдет к Погиби, потому что больше некуда. Вранья, если подумать, набиралось немного.

А если доктора уже нет? Тогда это письмо будет последним, что она от него получит. И «Я здоров» перед подписью написал Семён.

Он поставил банку на полку и взял следующую.

У мирового в Петербурге Семён присягнул, что пропил три рубля, которых не пропивал. Доктор потом не сказал ему, что врать под присягой нехорошо. Но тогда врали судье, и судью было не жалко. Теперь врать пришлось Анне. Разница была, и Семён ее видел.

Только доктор велел смотреть за ней. Не отходить. Как смотреть, когда она сама остается под японскими пушками, он не объяснил. А как не отходить от нее, если она будет на том берегу, а он на этом?

Доктор так или иначе все узнает. Не от Анны Николаевны, так от самого Семёна, потому что врать доктору он не собирался. Сначала доктор скажет, что Семён дурак. Потом спросит то же, что и тогда: сам придумал? И скорее всего, скажет, что правильно.

Вечером, по дороге из лазарета, Семён сказал Анне Николаевне, что завтра задержится на пристани у капитана и пришлет за ней кого-нибудь из розановских санитаров. Она кивнула. У самого дома она спросила, не слышно ли чего с юга.

— Ничего, — ответил Семён.

Поселенца с лесопилки принесли после обеда. Кисть ему затянуло под бревно, и два пальца держались на лоскутах кожи. Корнилов снял их под хлороформом, быстро и молча. Промывала и перевязывала Анна. Когда она закончила, Корнилов посмотрел на повязку поверх очков и сказал «хм».

Евдокия Ильинична с утра с ней не разговаривала. Только раз заглянула в перевязочную и сообщила, ни к кому не обращаясь, что пароход из Николаевска ждут со дня на день. Анна сделала вид, что не слышала.

Санитар, которого прислал за ней Семён, сидел на ступеньках лазарета с шести часов. Это был немолодой солдат из розановского батальона. Он встал, когда она вышла, и пошел на шаг позади. Так он и шел до самого дома, по доскам тротуара, мимо тюремной стены, а у дверей козырнул и ушел, не сказав ни слова. Семён еще вчера предупредил, что вечером будет у Пулевича на пристани. С тех пор как Вадим уехал, одну он ее не отпускал ни разу.

Кухарка оставила на плите горшок с кашей и ушла. Анна поела стоя, прямо из горшка, чего при Семёне никогда бы себе не позволила, и села к окну с учебником.

Раздел был про плечевое сплетение. Она прочла страницу и поняла, что не помнит из нее ни слова. Прочла снова.

За окном посерело. Анна зажгла лампу.

В сенях хлопнула наружная дверь. Кто-то прошел по половицам, неуверенно, как ходят по чужому дому, и остановился у их двери. Постучали.

Чиновники из соседних квартир стучали иначе, а Семён не стучал вовсе.

Анна выдвинула ящик стола и достала кольт. Встала сбоку от двери, не напротив.

— Кто там?

— Мне бы Дмитриеву. Анну Николаевну.

Голос был мужской, глуховатый.

— Сестру.

— Я Дмитриева.

— С юга я. Письмо вам. От доктора.

Анна откинула крючок и открыла.

В сенях было почти темно. Свет из комнаты упал на мужика в старом сером халате, с шапкой в руках. Лет сорока пяти, борода с проседью, лицо из тех, какие она каждый день видела в лазарете на койках и на носилках. Сапоги до колен в засохшей грязи. Он посмотрел на кольт у нее в руке, потом на нее и не удивился.

— Велено вам в руки, — сказал он и полез за пазуху.

Возился он долго. Вытащил сверток, развернул кусок серой холстины. Внутри был сложенный вчетверо лист, слегка помятый и потертый на сгибах.

— Вы его видели? — спросила Анна. — Сами?

— Сам. Он и дал.

— Когда?

— Давно уже.

Мужик переступил с ноги на ногу.

— Вы уж извините, что долго. Дорога.

Анна положила кольт на табурет у двери и взяла лист. На обороте карандашом стояло: «А. Н. Дмитриевой, сестре милосердия. Александровский пост».

Мужик остался на пороге с шапкой в руках.

Анна отступила к лампе и развернула письмо.

* * *

* * *

Конец 10-го тома, но не конец цикла!