Он выпил и помолчал. Лампа качалась, и тень ходила по переборке.

— Но посмотрим, — сказал он тише. — Посмотрим. Графиня графиней, а люди в Петербурге всякие. Если докторишку вдруг убьют какие-нибудь люди, о которых граф знать не знает, что тогда? Тогда граф станет бояться. Что его имя теперь замазано кровью, что кто-то что-то знает, что кто-то придет и спросит. А напуганный граф — это совсем другой человек. С ним гораздо легче разговаривать. И денег с него…

Он не договорил. Посмотрел на стакан, потом на меня, и его светлые глаза на секунду стали трезвыми. Он понял, что сказал лишнее.

— Ладно, — сказал он. — Заболтался. Идите. Вы же никому не расскажете то, что слышали? Впрочем, какая разница. Одно дело — знать, другое — доказать.

Я встал и пошел к двери.

В своей каюте я сел на койку и долго сидел так, не зажигая лампы. Пароход переваливался, машина стучала, за иллюминатором было черно. Аня была права: Мельгунов ничей. Не человек графа. Он просто зарабатывал деньги, ждал заварухи и готовился к ней, а убийство в его планах было чем-то вроде удачной сделки, которую жаль упускать.

Что ж. Теперь я хотя бы знал себе цену. Тысяча, ну две.

…Ночью я спустился в трюм.

Ход туда был с палубы, через малый люк у фок-мачты, который на ночь задраивали брезентом на клиньях. Я выбил один клин рукояткой ножа Стрижака, отогнул угол брезента и спустился по железному трапу в темноту, где пахло смазкой и мокрым деревом. Фонарь с заслонкой я зажег только внизу, приоткрыв ее на палец. В принципе, ничего такого я не совершал. К грузу я имею большее отношение, чем кто бы то ни было на корабле.

Ящики стояли в два яруса, принайтованные. Револьверы стояли с краю, у переборки, в третьем ряду. Крышка на гвоздях. Я поддел ее ножом с четырех углов, по очереди, отжимая понемногу, чтобы гвозди вышли прямо и доски не треснули. Скрип был, но машина стучала громче.

Внутри, в стружке, лежали револьверы, штук двадцать, разных, вперемешку, и коробки с патронами. Я выбрал тот, что показался приличнее: бельгийский, шестизарядный, покрупнее карманного, с коротким стволом. К нему коробку патронов, подходящих по калибру. И ракетницу из соседнего ящика, одну, с тремя патронами. Своя у меня была, но две ракетницы надежнее, чем одна. Простая арифметика.

Крышки я поставил на место и вбил гвозди той же рукояткой, обернув ее тряпкой, чтобы не звенело. Проверил рукой: держатся. Клин на люке я тоже вбил, как было.

Револьвер, патроны и вторая ракетница легли в саквояж, под белье, к первой. Саквояж стал тяжелым. Как у доктора, который едет к роженице.

…Под конец пути пароход пошел странно. Вечером четвертого дня, когда впереди должен был показаться Кронштадт, капитан сбавил ход и стал ходить вдоль берега зигзагами, как человек, который тянет время. Я спросил у Мельгунова, в чем дело.

— Подойдем ночью, — сказал он.

Я не стал спрашивать, зачем. Хотя странно. Если с таможней договорено, то чего ждать ночи?

Спать я не лег. Бельгийский револьвер я переложил из саквояжа в карманы пальто, сел на койку, не раздеваясь, и слушал машину.

Она остановилась во втором часу. Просто остановилась: стук, к которому я привык за четыре дня, оборвался, и стало слышно, как вода шлепает о борт. Пароход еще шел по инерции, потом закачался на месте.

Я вышел на палубу.

Было темно. Одна луна и звезды. Огни на пароходе погасили, и только на мостике за стеклом рубки тлел компас. На носу, у самого форштевня, стояли люди. Мельгунов, капитан, боцман, еще трое или четверо. Все смотрели вперед, в темноту, и никто ничего не говорил.

Я подошел и встал рядом. Мельгунов повернул голову, увидел, кто это, и повернул обратно.

Берег был близко. Несколько верст. Черная полоса, чуть темнее неба. И на этой полосе, на одинаковом расстоянии друг от друга, горели три огня. Костры. Один, второй, третий, как три точки на линейке.

— Что это? — спросил я.

— Это сигнал, — сказал Мельгунов. Голос у него был злой и трезвый. — Должен быть один. Один костер, вон там, левее. А три значит: не подходи. Нас ждут. Кто-то прознал про груз. Не знаю кто, но там засада. Жандармы, полиция, кто угодно.

Он повернулся к капитану и что-то сказал. Капитан кивнул и пошел к мостику.

— Все за борт, — сказал Мельгунов мне, хотя я не спрашивал. — Сейчас. Открываем трюм и все в воду, до последнего ящика. Пустой пароход из Стокгольма имеет право идти, куда хочет.

— Как за борт? — удивился я. — За это же плачены деньги. Огромные.

— Уж лучше потерять чужие деньги, чем идти на каторгу. Не согласны?

Я не ответил. Я смотрел на него и увидел, как его глаза ушли в сторону от меня, вправо, туда, где стоял боцман, и задержались там на секунду, и вернулись. Он ничего не сказал. Он просто посмотрел. Но боцман переступил с ноги на ногу и опустил правую руку в карман бушлата.

И тут до меня дошло.

Ящики за борт. А кто их видел? Кто видел, как их грузили в Стокгольме, кто считал, кто записывал в книжку? Конторщик Соколов, посторонний человек, которого прислал Кольчугин. И этот конторщик — чужой, ждать от него можно чего угодно. А зачем ему давать такую возможность? Упал ночью за борт, вместе с ящиками. Пьяный. Так получилось.

Рука боцмана в кармане шевельнулась.

Я выхватил браунинг, передернул затвор и направил ему в грудь.

— Стоять. Кто сдвинется, получит пулю. Руку из кармана. Медленно.

Он не понял по-русски или сделал вид. Тогда я шагнул к нему и сам вынул из его кармана то, что там лежало. Револьвер. Короткий, пятизарядный бульдог, какие продают на любом рынке за десять рублей. Дрянь, но на пять шагов убьет не хуже другого. Я сунул его за пояс.

— Аркадий Степанович, — сказал я, — скажите вашим людям, что я не шучу.

Он стоял и смотрел на меня. Глаза не мигали.

— Чего вы хотите? — спросил он.

— Скажите им.

— Никому не двигаться, — произнес он.

Хотя большой необходимости в этом не было. Все и так стояли.

Теперь дальше. Мне нужна была ракетница. Она лежала в каюте, в саквояже, а каюта была в надстройке, шагах в двадцати. Ракета в небо, и Беседин, где бы он ни был, поймет, что здесь что-то не так. Он обещал катер. Если катер где-то рядом, он придет. Если нет…

Об этом я думать не стал.

— Все идут со мной, — сказал я. — Вперед, к надстройке. Медленно, друг за другом, и все время у меня на глазах. Аркадий Степанович, вы первый.

Он пошел. За ним боцман, за ним остальные. Я шел последним, с браунингом, отступив на два шага, чтобы никто не дотянулся. Капитан спустился с трапа и присоединился к остальным, не дожидаясь приглашения.

Плохо было одно. На палубе передо мной шли шестеро, а команды на пароходе двенадцать человек, не считая Мельгунова. Механик, кочегары, повар, кто там еще, все они были внизу, и что они сделают, когда узнают, я не имел понятия. Могли сидеть в машине и не выходить. Могли выйти. Могли выйти с чем-нибудь в руках.

У двери надстройки я велел всем остановиться. Дверь была узкая, коридор за ней тоже, и вести туда шестерых было бы глупостью.

— Стоите здесь. Все. Спиной к переборке, руки на виду. Кто войдет за мной, того я застрелю в дверях.

Я вошел в коридор, спиной вперед, не спуская с них глаз, потом шагнул в каюту. Дверь я оставил открытой, чтобы видеть их. Саквояж стоял под койкой. Я как можно быстрее вытащил его.

…Выстрел ударил из-за переборки, слева. Справа от меня, из стены, брызнули щепки. Дырка в доске была на высоте моей груди, будь я в рост, а я сидел на корточках у саквояжа.

Тонкая переборка. Соседняя каюта. Кто-то из тех, кого не было на палубе, был там, и он слышал, где я, и стрелял на слух.

Я выстрелил в ответ, в левую переборку, туда, откуда пришел выстрел, и еще раз, чуть в сторону. За стеной вскрикнули.

А те, что стояли у двери, разбежались. Все разом, как воробьи. Я услышал топот по палубе в обе стороны, и когда я выскочил в дверь с ракетницей в левой руке, у надстройки не было никого.