Annotation

Вадим – хирург и микробиолог, попавший волей судьбы в Петербург 1904 года, в тело медицинского секретаря, работающего у богатого врача-мошенника.

…Во дворах-колодцах тускло горят газовые фонари. Конки уступают дорогу первым автомобилям. Грязь и роскошь, наука и спиритизм, красивые женщины и фанатики-террористы. Медицина коррумпирована. Врачи используют лечение электричеством, кровопускания, «золотые уколы», магнетизм, гипноз, радоновые ванны и много чего еще.

Ростки настоящей науки с трудом пробиваются сквозь привычки и суеверия.

Петербургский врач 10

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Петербургский врач 10

Глава 1

Уходить с палубы я не стал. Так будет еще хуже.

Он поднялся по трапу не спеша, держась за поручень. Матрос с семечками выпрямился и снял шапку. Капитан вышел из-под мостика навстречу, и они о чем-то коротко поговорили. Тот показал головой в мою сторону. Мельгунов повернулся.

Вблизи он оказался таким, каким его описывала Аня, только старше. Лицо сухое, желтоватое, с глубокими складками от носа к углам рта. Волосы седые, гладко зачесаны назад. И глаза, о которых она говорила: светлые, почти без цвета, как вода в стакане. Они посмотрели на меня, и я подумал, что вот сейчас все и решится.

— Вы от Михаила Борисовича? — спросил он.

— Да. Соколов, Алексей Иванович.

— Мельгунов, Аркадий Степанович. Пароход мой, груз ваш, командует капитан. Каюту вам дали?

— Дали.

— Хорошо. Обедаем в шесть, у капитана.

Он еще раз оглядел меня, сверху донизу, без всякого выражения, и пошел к мостику. Капитан пошел за ним. Про Дорна он не спросил ни слова: видимо, в курсе, что он лежит, и его это устраивало.

Все. Не узнал. Или узнал и ничего не сказал, что было куда хуже. Но об этом я старался не думать.

Отошли в четыре, как и было сказано. Машина застучала под палубой, причал с пакгаузами поплыл назад, и «Северный берег» вышел в Морской канал, между дамбами, мимо вех. Впереди был Кронштадт, серый, низкий, с трубами и мачтами, а за ним залив. По воде шел лед. Не сплошной, а отдельные поля, грязные, ноздреватые, и пароход раздвигал их носом, и они скрежетали по бортам, а потом отставали и оставались за кормой.

Я стоял и смотрел на лед, потому что делать все равно было нечего, и думал.

Вблизи он меня скорее всего не видел. В суде его не было, это точно. Что он видел меня издалека, я допускал. Так и должно произойти. Но издалека я был человеком в пальто и в шляпе, а теперь я человек в пальто, в шляпе, в бороде и с усами. Аня сделала новую внешность хорошо. Семён сказал, что я похож на приказчика с Апраксина, а Семён в таких вещах разбирается. Значит, шансы есть.

А если он все-таки узнает?

Тут все было просто. Команда двенадцать человек. Все они, судя по тому, как матрос снял шапку, свои. Что Мельгунов скажет, то они и сделают. На пароходе, как известно, за бортом много воды. Упал ночью пьяный конторщик за борт. Кто видел? Никто не видел. Бывает! Записали в судовой журнал и пошли дальше.

Оружие у меня с собой было: браунинг, в нем семь патронов, две запасные обоймы в саквояже и нож Стрижака в кармане. Кое-что. Но на пароходе в случае подозрений никто не станет выходить со мной на дуэль. Выстрелят в спину. Или ударят чем-нибудь тяжелым по башке. Весело, однако.

Можно было прикинуться больным. Простуда, кашель, хриплый голос, три дня в каюте, и на палубу выходить только к обеду или вообще не выходить. Но больной, который заперся в каюте, вызывает вопросы. И потом, лежать в каюте четверо суток, не зная, что делается за дверью, еще хуже. Нет. Оставим это на крайний случай.

Кронштадт прошли слева. Дальше лед стал реже, вода потемнела, и пароход начал переваливаться с борта на борт, медленно и широко. Ветер был в лицо. Я постоял еще немного и спустился в каюту.

Все было на месте. Браунинг в кармане, обоймы на дне саквояжа, под бельем. Рядом с ними в тряпке лежала ракетница, которую вечером принес от Беседина рассыльный. Я развернул тряпку и посмотрел на нее еще раз. Здоровая дура, тяжелая, с коротким широким стволом и с курком, как у старинного пистолета. Заряжается одним патроном, толстым, как палец. Ствол для этого отжимается вперед и уходит в сторону. Три патрона к ней лежали тут же, в бумаге. Я завернул все обратно и запихал под белье поглубже.

…Обедали втроем: капитан, Мельгунов и я. Каюта у капитана была немногим больше моей, только с диваном и со столом, привинченным к полу. Повар принес суп, потом мясо с картошкой, все горячее и вполне сносное. Капитан говорил мало и с акцентом. Мельгунов ел быстро, не глядя в тарелку, и после мяса достал из шкафчика бутылку.

— Виски. Шотландское, из Стокгольма вожу. Водка на море плохо идет, а это в самый раз. Будете?

— Спасибо, я не пью.

— Совсем?

— Совсем.

— Ну, — сказал он, — ваше дело.

Он налил себе полстакана, выпил в два глотка, налил еще. Капитан от виски тоже отказался. Мельгунов стал говорить о фрахтах, о ценах на уголь в Ревеле и о том, что портовые в Гельсингфорсе берут теперь вдвое против прошлого года. Всех их, по его мнению, надо вешать. Он говорил и пил, и после третьего стакана лицо у него не изменилось, только глаза стали еще светлее.

Я ждал, когда он спросит, кто я и откуда. Он не спросил. Он говорил про свое, а на меня смотрел, как на пустой стул.

Утром я еще раз увидел, кто на пароходе хозяин.

Он вышел на палубу в восьмом часу, в том же черном пальто, с непокрытой головой. Боцман, здоровый, рыжий, с усами до подбородка, подошел и снял шапку, как вчера матрос. Мельгунов сказал ему несколько слов. Боцман кивнул и побежал. Через минуту трое матросов уже перетаскивали брезент с одного люка на другой, а Мельгунов стоял и смотрел, засунув руки в карманы. Потом он поднялся на мостик. Капитан подвинулся, освобождая ему место у поручней. Даже не так: капитан подвинулся раньше, чем Мельгунов дошел до верхней ступеньки.

Беседин говорил, что команда к Мельгунову отношения не имеет. Похоже, ошибался.

В десять он спустился с мостика с двустволкой. Хорошее ружье, центрального боя, с потертым цевьем. Он встал у борта, переломил его, вложил два патрона, закрыл и поднял. Чайки шли за пароходом, десятка полтора, крича и ныряя к пене за кормой. Он выстрелил. Одна кувыркнулась и упала в воду. Остальные разлетелись, покричали и через минуту вернулись. Он выстрелил еще, и упала еще одна.

Он стрелял с полчаса. По чайкам, по стае уток, которые поднялись с воды далеко слева, и одну он все-таки достал, по гагаре, что нырнула раньше, чем долетела дробь. Мазал он часто. Птицы падали на воду и оставались там, а пароход шел мимо, и никто их не подбирал, да и подбирать было незачем. Никто не собирался их есть. Он стрелял, потому что ему это нравилось и потому что птицы падали.

Я стоял с наветренной стороны и думал, что Аня описала мне другого человека. Тот, о ком она рассказывала, носил перчатки, кланялся в передней, говорил «мое почтение, Анна Николаевна» и вез ей из Варшавы куклу. Этот стоял с ружьем на палубе собственного парохода, наливался виски с утра и стрелял по птицам ради удовольствия. Здесь ему не перед кем было притворяться. Здесь одни свои.

Днем он отсыпался. К обеду вышел снова почти трезвый, ел, пил виски, что-то рассказывал.

— Алексей, — сказал он мне в дверях, — зайдите ко мне после. Поговорим.

Каюта у него была на корме, самая большая из трех. Койка с занавеской, стол, кресло, привинченное к полу, шкаф. На столе бутылка, два стакана и коробка с патронами, ружье стояло в углу. Лампа под потолком качалась вместе с пароходом, и тень от нее ходила по переборке туда-сюда.