Я отжал ствол, вложил патрон, защелкнул, поднял ракетницу над головой и нажал.

Она выстрелила. Грохнуло, руку дернуло, и красный огонь пошел вверх, повис высоко над водой и стал медленно опускаться. Стало светло, как от фонаря. Я увидел палубу, лебедку, брезент на люке, чью-то фигуру у борта, которая тут же присела. И увидел, что стою на самом виду.

Я бросился к трапу на мостик.

Несколько выстрелов. Из-за лебедки, с кормы, откуда-то снизу. Пули били в железо. В темноте, когда ракета погасла, попасть было трудно и в меня, и мне в кого-нибудь, но я стрелял туда, где вспыхивало, потому что больше стрелять было некуда. Выстрелы над водой грохотали так, что можно было подумать, на пароходе дерется полк. Я взлетел по трапу, ввалился в рубку и захлопнул за собой дверь.

Рубка была маленькая, с окнами на три стороны, со штурвалом посередине и с машинным телеграфом сбоку. Рулевой был там. Молодой парень с открытым ртом. Он посмотрел на браунинг и поднял руки.

— Вон, — сказал я и показал стволом на дверь. Он мне был здесь не нужен.

Он вышел, оглядываясь, и побежал вниз по трапу.

Ручка стояла в положении «стоп». Без рубки они никуда не уйдут. Дать ход из машины они могли, но пароход без руля пойдет прямо, а прямо у него берег. Значит, будут сидеть. Или полезут сюда. А сюда узкий трап и одна дверь.

Пуля ударила в окно, и стекло осыпалось на пол. Я присел. Еще одна прошла выше. Я не стал отвечать, чтобы не показывать, где стою.

Потом стрельба стала реже. Потом стихла совсем.

Стало тихо, и это было хуже. Я слышал, как вода шлепает о борт, как где-то внизу стонет человек, длинно, на одной ноте, и как переговариваются на палубе, по-своему, вполголоса. Что они решили, я не знал. Патроны у меня еще оставались. Я сменил обойму на ощупь, переложил бельгийский револьвер в правый карман, чтобы был под рукой, и стал ждать.

Справа, в темноте, послышался звук. Частый, как швейная машина. Он приближался. Потом там вспыхнул прожектор, ударил по воде, нашел пароход и уперся в него. «Северный берег» оказался весь на свету, черный, ободранный.

— На пароходе! — крикнули с воды, в рупор. — Отдельный корпус жандармов! Всем оставаться на местах!

Катер подошел к борту с левой стороны. Низкий, длинный, с трубой и с прожектором на носу, и на носу его, держась за поручень, открыто стоял человек в штатском пальто, которое сидело на нем как мундир.

— Алексей Сергеевич! — крикнул я.

Беседин задрал голову.

— Вы живы?

— Пока да.

— Слава богу.

С катера на палубу полезли жандармы. Много, человек пятнадцать, с револьверами и с винтовками, в шинелях. Команда не сопротивлялась. Их собрали к мачте, поставили лицом к борту, обыскали. Один из команды убит, двое легко ранены. Боцман стоял без шапки и, кажется, не понимал, как это все вышло. Капитан стоял прямо и молчал.

…Светало. Небо на востоке посерело, потом порозовело, и берег, который ночью был черной полосой, оказался обыкновенным берегом: песок, сосны, серые валуны у воды.

Мельгунова нашли на корме, за лебедкой.

Он сидел на палубе, привалившись спиной к железу, в своем пальто, и оно спереди было мокрым и черным по-другому, не так, как ткань. Рядом лежал револьвер, из которого он, надо думать, стрелял в меня. Он был в сознании. Когда жандарм наклонился к нему, он поднял голову и посмотрел так, что жандарм отступил.

Я опустился рядом на колени и расстегнул пальто.

Пуля вошла слева, чуть ниже реберной дуги, и выходного отверстия не было. Входное небольшое, с синеватым ободком, кровь из него шла понемногу. Но это снаружи. Живот был вздут и напряжен, и когда я тронул его, Мельгунов не застонал, а только дернул углом рта. Я постучал пальцем по левому боку, пониже. Глухо. Там стояла кровь. Пульс на запястье был частый, нитевидный, я едва его нашел. Кожа серая, губы серые, лоб в холодном поту. Пальцы на руках холодные до самых ладоней.

Все было ясно. Кровь шла в живот, не наружу, а внутрь, и там ее было уже столько, что осталось немного. Такое оперируют немедленно, вскрывают живот, находят сосуд, перевязывают, и то не всякого спасают. А здесь не было ни стола, ни хлороформа, ни лампы, ничего.

— Пить, — попросил он.

— Нельзя.

Жандарм дал мне перевязочный пакет, я положил марлю на рану и затянул бинтом… Потом велел жандармам принести чей-нибудь тулуп и подложил ему под спину, чтобы не сидел на железе.

— Ну что? — спросил Беседин шепотом у меня.

— Плохо. Кровотечение внутрь. Час, не больше.

Беседин ничего не сказал и отошел.

Мельгунов смотрел на меня. Глаза его были такими же, как всегда, светлыми, немигающими, только теперь они смотрели снизу вверх.

— Соколов, — проговорил он. — Или как вас. Кто вы такой? На самом деле.

Голос у него был тихий, но ясный. Голова еще работала.

Я мог не отвечать. Мог сказать «Соколов» и уйти. Но я вспомнил каюту, лампу, которая качалась, и его спокойный голос: докторишку нашли бы в канаве с проломленной головой. Тысяча рублей, ну две.

Я взялся за бороду у левого уха и потянул. Клей держал сильно. Потом усы. Щеки горели, как ошпаренные.

— Дмитриев. Вадим Александрович. Тот самый докторишка.

Он смотрел. Долго, секунд пять. Что-то в его лице сдвинулось, чуть-чуть.

— Будь ты проклят, — прошептал он.

* * *

Глава 2

Я ничего не ответил. Отвечать было нечего, да и некому: он закрыл глаза, и голова его ушла набок, в поднятый воротник. Пульс под пальцами еще шел, частый, едва различимый.

Жандарм топтался рядом.

— Идите, — сказал я. — Здесь больше ничего не сделать.

Мельгунов умер минут через сорок, не приходя в себя. Просто перестал дышать. Я подождал еще немного, послушал грудь, потом накрыл ему лицо его же черной шляпой, которую кто-то поднял с палубы, и встал. Колени затекли, щеки, спасибо любимой женушке, саднило.

Бороду я сунул в карман. Не выбрасывать же.

Беседин распоряжался на носу. Кое-кого уже спускали в кубрик под замок, двое жандармов стояли у люка, третий записывал что-то в книжку. Машинную команду, наоборот, вывели наверх: Беседин собирался вести пароход в Кронштадт своим ходом, и кочегары ему были нужны живые и при деле.

— Готов? — спросил он, увидев меня.

— Готов, — ответил я, не совсем понимая, о чем он — о моем настроении или о гибели Мельгунова.

Он кивнул.

— Вас катер отвезет в город. Прямо сейчас, пока не рассвело как следует. Вам тут быть незачем, а мне без вас пока проще. Лучше потом вызову.

Он посмотрел на мои щеки и усмехнулся.

— Ракетницы отдайте ротмистру на катере. Револьверы тоже, все, что не ваше. Вечером у Гофмана, в семь. Отоспитесь.

— Спасибо.

— Пока не за что. Скажу вечером.

Катер шел два часа. Я сидел в тесной каюте на корме, и молодой ротмистр, который принял у меня оружие, все время порывался о чем-то расспросить, но не решался. В конце концов я закрыл глаза, и он успокоился.

На Гутуевском извозчики стояли у таможенных ворот, как и пять дней назад. Я взял первого попавшегося и назвал Тверскую.

Открыл Семён. Он посмотрел на мое лицо, на саквояж, снова на лицо, и отступил в сторону.

— Анна Николаевна не спала, — сказал он вполголоса.

Аня вышла из столовой. Она была в том же платье, что и пять дней назад, когда клеила мне бороду. Она подошла, взяла меня за подбородок, повернула лицо к свету и посмотрела на щеки.

— Ты ее оторвал. Прямо так, без ничего.

— Прямо так.

— Глупо. Ее спиртом снимают.

Она повернулась к Семёну.

— Принесите, пожалуйста, спирт из кабинета, вату и вазелин.

И только потом начались короткие слезы и объятия.