— Да, ваше превосходительство.

— В Токио Сахалин нужен не как еще одно поле сражения. Генерал Нагаока с весны добивался этой экспедиции, чтобы к миру остров был у нас. Его надо закрепить договором. А для этого он должен стать нашим раньше, чем начнут обсуждать.

— Русские знают, что их войска еще сражаются на острове.

— Знают. И будут говорить, что Сахалин не завоеван и война на нем идет.

— Скорее всего, они станут тянуть, — сказал Нисияма. — Отложат остров на самый конец. Или потребуют его вернуть.

Харагути положил обе руки на стол.

— Мы воюем полтора года, полковник, и обе страны на пределе. Без конца мы воевать не можем, у нас нет на это ни денег, ни людей. Россия тоже не может. Россия скажет — Сахалин не ваш. Что мы им ответим?

— Что наши войска на острове.

Харагути покачал головой.

— На краю острова, полковник. Вы мне это сами только что объяснили.

Он снова придвинул к себе сводку и перелистал ее до последней страницы, не читая.

— Вы считаете, что Сахалин можно взять целиком до открытия конференции?

— Нет, ваше превосходительство.

— А пока она будет идти?

Нисияма подумал. Переговоры могли затянуться на месяц, а могли и на два. Чем дольше они шли бы, тем больше сёл успела бы занять дивизия. Но толку от таких захватов…

— Я бы на это не рассчитывал.

Харагути помолчал.

— Будем реалистами. Даже если на севере все пройдет хорошо, мы займем еще несколько селений и пристаней. Русские уйдут в тайгу, как уходили до сих пор. Значит, к открытию переговоров остров нашим не будет. И, по всей вероятности, к их концу тоже.

Нисияма не возразил.

С берега доносились тупые удары копра. Саперы чинили пристань.

Копер замолчал. Харагути сидел неподвижно и смотрел мимо полковника на карту.

— Побережье мы удержим, — сказал он. — Но требовать от России, чтобы она признала за нами весь Сахалин, пока ее солдаты стреляют в лесах, будет куда труднее.

— Они потребуют оставить им север.

— Если бы только север.

Харагути встал и подошел к карте.

— На конференции не станут считать наши батальоны, полковник. Посмотрят, где стоят русские. Если Россия упрется в Сахалин, за него будут долго и тяжело торговаться. А в Токио, если придется выбирать между миром и островом, выберут мир.

— И отдадут весь остров?

— Если все будет продолжаться так, как сейчас, то, может, и весь.

Он постоял у карты и повернулся.

— Подготовьте мне два донесения. Первое обычное: занятые пункты, продвижение частей. Его отправим, как всегда.

— Слушаюсь.

— Второе лично для меня. Что мы держим на самом деле. Сколько у русских людей, в каком они состоянии, и прочее.

— К утру?

— Да.

Нисияма поклонился и вышел.

Харагути остался у карты один. Флажки шли по берегу Анивы, вверх по восточному побережью до Найбучи и по дороге через Владимировку к Дальнему. Западнее Дальнего начинались горы, и там не было ни одной булавки. Севернее Найбучи тоже. Весь остальной остров, до мыса Елизаветы, оставался на карте пустым.

* * *

Утром Семен проводил Анну Николаевну до лазарета и пошел не к себе, а в слободку.

Рябов был во дворе один. Артель ушла рубить сруб у пристани, только под навесом кто-то тесал бревно. Сам Рябов сидел на крыльце с кружкой. Рубец под челюстью у него совсем побледнел.

— Опять про Погиби? — спросил он.

— Нет. Человек нужен. На один вечер.

Рябов поставил кружку на ступеньку.

— Какой?

— Чтоб не пил. Язык держал. Лучше, если юг знает.

— Юг ему зачем?

— Надо.

— Опять от доктора?

— От меня. Передать кое-что.

Рябов посмотрел на него долго.

— Дело худое?

— Никого не тронут. И начальства оно не касается.

— Тогда мне все равно. — Рябов повернулся к навесу. — Филат!

Стук под навесом стих. Оттуда вышел мужик с топором и встал у крыльца. Лет сорока пяти, среднего роста, борода с проседью, глаза серые, лицо как лицо. Таких лиц на острове было по десятку в каждой рабочей партии. Встретишь назавтра и не вспомнишь, где видел. Семёну это понравилось больше всего.

— С Аркова, — сказал Рябов. — Третий день у меня, помогает класть венцы. Завтра уходит к себе. Корсаковскую отбывал, потом там же на поселении сидел, так что юг ему знаком. Грамоте не знает. Пьет, когда я наливаю, а я, хаха, не наливаю.

— Сколько ему?

— Четвертной. Больше дашь, начнет думать, за что.

Рябов поднял кружку.

— Говорите в сарае. Мне ваши дела ни к чему. Меньше знаешь — крепче спишь.

В сарае было полутемно, свет шел сквозь щели между досками. Филат сел на чурбак и поставил топор между колен. Семён остался стоять.

— Где на поселении был?

— Во Владимировке. Четыре года. Потом сюда перевелся.

Филат помолчал.

— К бабе.

— Владимировку, значит, знаешь.

— Как свой двор.

— Тогда слушай.

Семён рассказал. Рассказывал медленно, и про письмо сказал только то, что Филату надо было знать: от доктора, жене, в руки. Филат слушал, глядя на топор. Вздохнул, согласился.

— Сможешь?

— Смогу, чего не смочь-то…

— Сейчас проверим.

Семён стал спрашивать. Так, как спрашивали его самого у мирового Стахеев: вразбивку, с конца, с середины.

— Где ты был в начале июля?

— Во Владимировке.

— Зачем ходил?

— По своему делу.

— По какому?

— По своему.

— Правильно. Когда пришли войска?

— Ночью. Дня через два, как японец высадился. Числа не помню.

— Где видел доктора?

— У дороги, у костра. Раненых перевязывал.

— Какой он из себя?

— Темно было. В кителе, сумка через плечо, револьвер на боку.

— Борода у него есть?

Филат помолчал.

— Не обратил внимания.

Семён кивнул. Отрастил ли доктор на юге бороду, он и сам не знал.

— Что он тебе сказал?

— Спросил, кто идет на Александровск. Я сказал, что иду. Он написал на колене, сложил и велел отдать жене в руки. Анне Николаевне. Сестрой служит в лазарете.

— Еще что сказал?

— Сказал, передай, что любит и чтоб не плакала.

— Этого он не говорил.

— А чего не сказать? Барыне приятно.

— Нельзя. Он так не говорит.

Семён присел перед ним на корточки, чтобы видеть лицо.

— Больше, чем велено, не говори ни слова. Чего не знаешь, того не знаешь. Простому человеку можно не знать.

Так же он отвечал у мирового. Этому его научил Лыков, в Петербурге, за чаем: главное, не украшайте. Чем короче, тем лучше. Врать учил тот, кто разбирается в этом лучше всего — опытный следователь.

— Почему так долго шел?

— Дорога. Подводы все забрали под войско, лошадей тоже. Где пешком, где с попутными. Дожди. На бродах сидел. В тайге лихорадка взяла, лежал в зимовье.

— Сколько лежал?

— Не считал.

— Как шел? Знаешь, как оттуда ходят?

— Знаю. Ходил, когда переводили.

— Вот так и шел. А что на юге? Корсаков сожгли?

— Зарево видал. Сам там не был.

— А если она спросит, как доктор?

— Здоровый. Ходил, распоряжался.

Семён прогнал его по всему еще раз, с другого конца, и потом еще. На третий раз Филат ответил все как надо и ничего не прибавил.

Деньги Семён отсчитал там же, в сарае. Четвертной билет Филат брать не стал.

— Мелкими дай. С четвертным в лавке спросят, откуда.

Семён дал пятерками и трешницами. Отдал все сразу.

Потом он достал письмо. Филат взял его двумя пальцами, как чужую вещь, завернул в кусок холстины из кармана и сунул за пазуху.

— До завтра носи там, — сказал Семён. — Не мочи, у огня не суши, никому не показывай и не читай.

— Я и так не прочту.

— Завтра вечером, в десятом часу, как начнет темнеть, придешь в пост. Казенный дом в одной улице от площади, длинный, сени общие на четыре квартиры. Вторая дверь направо. Отдашь ей самой, не кухарке. Меня там не будет. Сапоги не чисть. С юга чистым не приходят.