Я прижал лицо к холодному стеклу.

В ранних февральских сумерках, вдали еле-еле проглядывал золотой шпиль Петропавловского собора — место упокоения российских императоров. Мне тоже там приготовлено местечко.

— … граф Ростопчин, запросив подорожную до Петергофа, рано утром покинул столицу, — бубнил фон дер Пален. — Он ссылался на ваше указание, объясняя такой выбор.

Откуда Пален мог знать, почему граф запросил именно такую подорожную? Вряд ли он догадался, что по моему приказу Ростопчин должен сегодня забрать с кордона сотню уральских лейб-казаков и вернуться с ней в столицу.

Ну а вдруг?

— Петр Александрович, а ведь в городе заговор, — спокойно высказался я, отлипнув от окна и разворачиваясь, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Полковник Саблуков ввел вас в заблуждение, — ответил граф, заставив меня вздрогнуть. — Точнее сказать, он не видит всей картины. Да, заговор существует, и я к нему присоединился. Чтобы вскрыть его планы. Я с такою ловкостью сосредоточил все его нити в собственных руках, что помимо меня ничего не делается. Будьте совершенно покойны, Ваше Величество. Никакие злоумышления рук моих не минуют, я в том отвечаю вам собственною головою.

Я пристально всмотрелся в его красивое лицо, умоляя сердце стучать не так часто.

Ни тени смущения! Какой актер!

— Верю тебе, — кивнул, потупив взгляд, чтобы не выдать себя. — Что думаешь о Цесаревичах? Они причастны?

— Полагаю, было бы не лишним временно посадить великих князей под домашний арест. Или потребовать вам присягнуть на верность в замковой церкви.

О, ты, граф, вышел на финишную прямую. Заторопился?

То, что обнаружил активность Саблукова, неудивительно. В твоих руках Тайная полицейская экспедиция при санкт-петербургском губернаторе, и ее агентура бдит. Допускаю, что полковника сдала дворня. Или кто-нибудь из полковых стукачей.

Политический сыск Палена ведал «всеми предметами, относящиеся к здравию Государя, его Императорской Фамилии, к безопасности его Самодержавия». Оригинальная трактовка моей охраны, не так ли?

Больше откладывать нельзя. Да я и не собирался. Просишь приказа об аресте сыновей? Значит, уже готов действовать.

— Садись за стол, граф Петр. Набросай проект, — доброжелательно предложил я и, чтобы усыпить его бдительность, добавил: — Надеюсь, ход этой бумаге ты дашь исключительно по моему приказу?

— Даже не сомневайтесь, государь, — его голос звучал очень убедительно.

Пален уселся за стол, взял лист бумаги, гусиное перо и принялся выводить текст, морща лоб в поисках правильных формулировок.

Я отошел к стене, где висели шпага, шарф и трость.

Офицерский шарф вызывал у меня дрожь, постоянно напоминая о другом шарфе — о том, которым задушили Павла. Почему не воспользовались царским? Эта дурацкая мысль меня преследовала все дни, как я оказался в замке.

Стараясь не смотреть на шарф, снял со стены трость. За тонкий конец. Поиграл ею, привыкая к балансу.

Оглянулся на Палена.

Он сосредоточено дописывал приказ.

Этот документ, как он надеялся, сумеет склонить Александра к принятию трагического финального решения. Убедит его, что спасение — в бескровном отречении императора.

Не успеешь, Петруша! Карачун тебе пришел!

Я быстро сблизился с сидевшим ко мне боком Паленом.

И, хорошенько размахнувшись, изо всех сил ударил его тростью по лицу. Толстым ее концом.

Эх, дубинушка, ухнем!

Трость, конечно, не дубина, но и она не подвела. Можно было и шпагой врезать, но по-рабоче-крестьянски как-то оно надежнее, а убийство Палена в мои планы не входило.

Чистый страйк!

Второго удара не потребовалось.

Пален молча ссыпался со стула, успев схватиться рукой за вазочку-украшение на столе. Сломал гад. Такую работу испортил. Мария Федоровна старалась, а он…

Граф упал на пол, потеряв сознание.

Хорошо ему досталось. Кончик носа и верхние зубы разбиты. Боль, наверное, адская. Повторять удар не имело смысла.

Он, правда, быстро очнулся.

Застонал. Попытался приподняться и обессиленно откинулся на спину.

Проснувшийся Шпиц соскочил с кровати, подбежал к графу и принялся обнюхивать его сапоги. На мгновение показалось, что он собрался задрать ножку.

Я отстранил его тростью и встал над графом, разглядывая поверженное тело с заметным интересом — как гурман упитанного каплуна.

Палена мой гастрономически-людоедский прищур не впечатлил. Хлюпая кровавыми соплями он одарил меня ответным взглядом. Злобным.

Да, маски сброшены. Поезда столкнулись. Жертва крушения валялась у моих ног. Больше нам обоим прикидываться смысла не имело.

Хм, а ведь с заговором покончено.

Это как с аркой. Убери верхний камень, и вся конструкция рухнет.

Проблема в том, что заговоров не один и не два. Паленский, самый опасный, спекся. Но другие-то остались. Зубовы способны на безумства. А про отдельных офицеров и говорить нечего. Угроза моей жизни не устранена.

— Петя! — позвал я громко.

Из ниши напротив потайной двери выскочили двое — Кириллов и Четвертаков, вооруженные саблями. Они ждали моей команды на случай, если все пойдет не так. Я опасался, что бугай Пален окажет мне сопротивление.

Не оказал, хватило одного удара.

— Хватайте его и тащите вниз, — приказал камер-казакам.

Они без всякого почтения схватили мычавшего от боли графа за руки за ноги и понесли на лестницу.

На полпути он как-то собрался с силами, попробовал вырваться, брыкаться и… сделал только хуже. Его уронили, он ударился головой и снова отключился.

Мои слуги кое-как затащили безжизненное тело в туалетную, уже избавленную от барахла княгини Гагариной.

Палена быстро обмотали веревкой. Для надежности привязали к ножке массивного трюмо.

А где его еще тайно прятать? На гауптвахте? Она размещалась в юго-восточной части замка, на первом этаже. Потащи мы графа туда, весь замок, а вслед за ним и город моментально узнают о падении «временщика». И — главное — его подельники. Я рассчитывал захватить их тепленькими.

— Стерегите его. По очереди. Глаз не спускать. В разговоры не вступать. Будет болтать, сулить вам деньги, просто заткните ему рот, — приказал камер-казакам и наклонился над пленником.

Воздержавшись от пафосных обвинений — вроде «подлый предатель!» или «твой песенка спета!» — молча ухватился за гроздь крестов и с силой их рванул. Они оторвались с треском. Пален глухо зарычал.

Я выронил награды, и они рассыпались по полу. Отряхнул руки, словно коснулся чего-то грязного.

Мелькнула и пропала мысль допросить мерзавца. Ничего не скажет. Упёртый. Так что не буду терять времени.

Кириллов обнажил саблю и занял пост. То же самое сделал и Четвертаков.

Одобрительно им кивнув, я побежал наверх.

Быстро оделся, дважды обернув вокруг шарф вокруг пояса и завязав узел с правой стороны. Шпага, трость, шляпа.

Громко топая ботфортами, вышел в библиотеку, а затем в коридор.

Шпиц следовал за мной.

— Вон! — крикнул часовой.

Из караульного помещения выбежали постовые и быстро построился. Измайловцы. Именно они и конногвардейцы несли внутренние караулы. А внешние сегодня достались преображенцам.

Лица солдат были напряженными и невыспавшимися. Их измучили полковые парикмахеры, готовя всю ночь к параду и не разрешая спать, чтобы не испортить завивку.

Юный штабс-капитан, дежурный от полка, отдал команду. Он сильно конфузился из-за Шпица — подбежавшая собачка принялась ластиться.

Я отогнал ее ударом шляпы.

— Твой фамилия, офицер!

— Скарятин! Командир внутреннего пехотного караула!

Совсем еще мальчик, кудрявый блондин, пунцовый как девушка, с чувственными губами и невинным взглядом. Через много лет он хладнокровно, как о нечто само собой разумеющимся, скажет Жуковскому: «Я дал свой шарф, и его задушили». Его — это Павла. Передо мной стоял один из потенциальных убийц.