А посему переходим ко второй части Марлезонского балета.

К несказанному ужасу кабинет-министра перед ним была разыграна пантомима в духе Александра Васильевича Суворова, любившего эпатировать эксцентричными выходками. Я вскочил из-за стола, подбежал к попятившемуся Ростопчину. Приложил палец к губам, потыкал им в ухо, намекая на подслухов. Скорчил страшную рожу, потом разулыбался. И, как мог, изобразил руками вопрос: ты понял?

Федор Васильевич замер, но годы, проведенные на паркете, подсказали ответ.

Он энергично закивал.

И тогда я начал кричать, комкая слова. Что-то вроде «Сударь, избранный вами путь ведет или за дверь, или на плаху».

О, что это был за крик!

Мне самому понравилось. Нечленораздельный. Визгливый. Оглушающий.

Надеюсь, те, кому он предназначался, тоже останутся довольны. Особенно граф Пален.

Закончив кричать, я подмигнул все ж таки ошарашенному кабинет-министру, схватил шляпу и трость и поманил за собой на выход.

Мы прошли через библиотеку.

Увидевший меня в коридоре часовой громко закричал:

— Вон!

Из караулки выбежали солдаты-измайловцы и быстро построились. Командовал ими юный поручик, взволнованный и бледный, чувствовавший, что случилось нечто экстраординарное.

— За мной, — приказал я.

Процессия свернула в галерею Рафаэля, миновала вход в приемные покои императрицы и через длинную анфиладу комнат с незаконченной отделкой добрались до так называемого Мальтийского тронного зала.

Отделанное малиновым бархатом и светло-красным с белым мрамором, это круглое угловое помещение предназначалось для проведения церемоний и парадных аудиенций. Но еще ни одного официального мероприятия здесь не состоялось.

Имелся и трон, похожий на тот, на котором расселся в свою первую ночь в Михайловском замке.

Но не его наличием диктовался выбор зала для продолжения разговора.

— Караулу разделиться и занять посты у обеих дверей зала, — приказал я обер-офицеру-измайловцу.

Солдаты сразу же повиновались. Мы с Ростопчиным получили столь нужную приватность. Я надеялся, что здесь нас никто не подслушает.

— В городе заговор, Федор, в пользу Цесаревича, — тянуть кота за Фаберже не имело смысла. — Если спросят, что мы делали в этом зале, скажешь, что лишал тебя звания великого канцлера Ордена иоаннитов.

Короткий экскурс в истории паленской конспирации вынудил Ростопчина оторопеть. Он не знал! Ловил Панина, Воронцова, лишенного звания посла и засевшего в Лондоне, хотя ему было приказано вернуться, а Палена проглядел.

Моя предложение изобразить из себя жертву царской опалы, чтобы усыпить заговорщиков, воспринял спокойно. Он согласился, что проявляемая мной осторожность более чем оправдана.

— Нужно возвращать Аракчеева, — тут же предложил кабинет-министр. — Вы, государь, возбудили против себя ненависть служилого дворянства, потому что заставляете его служить. Ну так Аракчеев быстро им объяснит, что почем.

Генерал-майор Алексей Андреевич Аракчеев имел в Петербурге страшную славу. О его строгостях в бытность военным комендантом столицы рассказывали ужастики. Мне этот персонаж категорически не нравился. Но такие люди в трудные времена полезны.

Кроме того, нужно воздать должное его успехи на поприще артиллерийского дела. Правда, он по сути лишь закончил то, что начал Павел еще в Гатчине. Но и от себя немало добавил нового. Нужно брать!

— Опасаюсь, что Пален перехватит фельдъегерей, если отправлю Аракчееву вызов, — признался я. — Поручаю тебе это дело. Действуй через своих людей с максимальной секретностью. Плохо то, что Пален замазывает все больше и больше людей. Дураков, просчитавшихся хитрецов и даже умных. Тех, кому деваться некуда, и тех, кто рассчитывает оказаться в выигрыше. Каждый божий день Пален, не подозревая об этом, ломает чужие судьбы. Пришла пора его остановить.

— И сколько ждать?

— Думаю, дней десять.

— А что если взять и арестовать Цесаревича? — предложил Ростопчин со свойственной ему холодной рассудочностью.

Я категорически отверг предложение заключить Александра под стражу:

— Арест только спровоцирует Палена и прочих на решительные действия, ибо они будут уверены, что отныне наследник на их стороне. Лучшего доказательства, что у него не осталось выбора, не придумать. Будут действовать под флагом восстановления справедливости. Просто убрать Цесаревича из Петербурга, пусть мальчик успокоится в деревне — такая родилась мысль.

— В деревню? — удивился Ростопчин.

— Образно. Можно, например, в Москву или в Троице-Сергиеву лавру.

— В Москву — опасно. Там рассадник якобинцев.

— Федор! — жестко прикрикнул я. — Может, хватит уже на этой флейте играть?

Ростопчин потупился и объяснил:

— Имел в виду, что настроения москвичей далеки от верноподданных. Поносные речи звучат: «цари хотят, чтобы перед ними во прахе пресмыкались рабы», — процитировал он какого-то умника. — Вы же не хотите создать русскую Вандею наоборот?

Тут он был прав. Наследник как знамя общественного неповиновения. Обидеть-то придется многих.

Значит, не вариант. Значит, остается жесткое подавление заговора. Сашу оставляем под отеческим крылом

Но потом нужно срочно перезагрузить систему. Страна устала от прихотей Павла. Слепошарые дятлы, не сообразившие, куда он клонит государственный корабль!

Пусть будет выглядеть как уступка, как свидетельство, что власть может меняться. В противном случае не смогу толком ничего изменить, сделаю только хуже.

И все же Александр — это проблема. Я начал капать ему на мозги — по принципу «вода и камень точит». Прямо за семейным завтраком, сразу после встречи с Ростопчиным, с которым обо всем договорились.

Вновь и вновь я возвращался к теме предательства сына отцом. Припоминал исторические примеры — мятеж сыновей Генриха II Английского, свержение султана Баязида II. И поднимал тост, если пили вино: «За исполнение наших желаний!»

Так продолжалось всю неделю. Цесаревич уже изнемогал. Смотрел на меня с испугом. Но потом оттаивал, поскольку за утренним издевательством следовала ласка — разрешение командовать вахтпарадом, посещение кадетского корпуса, встреча с младшими сыновьями, Николаем и Михаилом, на третьем этаже замка или совместная конная прогулка в 3-м Летнем саду.

В том самом саду, который в будущем получит название Михайловский и где я приказал устроить засаду на народовольцев, когда они планировали взорвать мою карету на Екатерининском канале. Вдохновляющее воспоминание!

Александр — не солдафон Константин, который так увлекся тренировками с новой посадкой, что ничего кругом не замечал. Цесаревич уже не знал, что и думать. Ни одной вспышки гнева с моей стороны. Полностью изменившаяся схема утреннего и вечернего докладов о состоянии дел в петербургском гарнизоне. Раньше Павел распекал его за малейшую ошибку, а теперь мы вместе обсуждали нововведения в форму мушкетеров.

Он маялся. Я это и видел, и чувствовал. Его раздирали двойственное чувство. Пален манил призраком горностаевой мантии и императорской короны, я же пугал перспективами мук совести.

Я и сам извелся. Ожидание оказалось сродни пытки. Несколько раз срывался, хотя вспышки гнева контролировал все лучше и лучше. В меру своих лицедейских способностей изображал муху, попавшую в паутину.

Одна отдушина этой тяжелой недели — сообщения от Саблукова. Их приносил Петр Кириллов, без колебаний согласившийся стать курьером и не только. Он даже нашел себе товарища — Четверткова, еще одного камер-гусара из уральских лейб-казаков.

Уральцы! Мне бы они пригодились, вся сотня. Но, как я выяснил, коварный Пален выпросил у Павла этот отряд надежных телохранителей для патрулирования Балтийского побережья — от Красной Горки до Петергофа. Еще один пример ужасающей слепоты Павла!