Выпад Александра — или зондаж? или осознанную провокацию? — можно было спустить на тормозах с учетом домашнего застолья. Что я, собственно, и сделал, не став гневаться и кидаться тарелками или требовать признаний, кто посмел на меня катить бочку.

Ответил спокойно и с достоинством:

— Когда придет время, сын, и ты наденешь императорскую корону, то ощутишь ее тяжесть, ее скрытые шипы, способные смертельно поразить голову. Это со стороны кажется, что быть царем легко и где-то приятно. Но запомни раз и навсегда: мы, монархи, платим часто куда большую цену, чем простые смертные, и вынуждены принимать непопулярные решения, — я со значением на него посмотрел, заставив опустить глаза. — Кто ропщет на испорченные отношения с Лондоном? Те, кто продает туда продукцию своих имений и заводов. А понимают ли они, что англичане уже считают все моря своей вотчиной и решают, дозволять или нет торговое мореплавание конкурентам? Что блокировать датские проливы им ничего не стоит? Если дело пойдет так и дальше, то вскоре мы увидим, как Средиземное море окажется в кармане у дельцов Сити.

Ха! Была бы возможность, я бы его предупредил о том, что его ждет участие в Континентальной блокаде. Что ему тоже будет суждено услышать ропот. Настоящий вой! Смешной и бессмысленный, если учесть, что Россия в конечном счете от Континентальной блокады больше выиграла, чем проиграла.

— Я тебе так скажу, сын мой. У нас в Европе нет ни друзей, ни союзников. Есть только своих интересы, и нужно всегда от этого отталкиваться, — заключил я, но предвидя резонные замечания, тут же пояснил: — Меня в этом убедила печальная судьба второй антифранцузской коалиции и та незавидная роль, которую нам уготовили Вена и Лондон. Жертвовать своими солдатами ради территориальных приобретений Австрии или выгод торговли Англии больше не хочу и не буду.

Александр вздрогнул, потому что в камине с треском, рассыпая искры, развалилось объятое пламенем полено. Он рассеянно на него оглянулся.

Что-то треснуло и у него в голове.

— Вы, государь, никогда не были с нами столь откровенны.

— Значит, время пришло, — констатировал я и обратился к Константину, как к шефу полка Саблукова, дав понять, что разговор о политике закончен: — Твои конногвардейцы сегодня на разводе?

— Никак нет, государь! На вахтпараде будут ваши кавалергарды.

— Мои кавалергарды… — с некоторым сомнением протянул я, пытаясь вспомнить, кто из них замешан в заговоре и огорчаясь, что лишился простейшей возможности установить контакт с Саблуковым.

Сыновья заерзали на стульях.

— Время! Переодеться не успеем, — объяснил Константин, самый смелый из этой парочки. — Не хотим, чтобы вы привели в исполнение свою угрозу.

— Это вы о чем?

— Нас арестовать.

— Пару дней на гауптвахте вам бы не помешало, залетчики, — пошутил я. — Особенно тебе, Саша.

— А что я? — возмутился Александр, верно поняв слово «залетчик».

— Для профилактики, ха-ха.

С этими словами я встал, поблагодарил Марию Федоровну за завтрак, поцеловал ей руку и отправился переодеваться.

К моему удивлению, шинель отсутствовала. Ее заменяла теплая овчинная безрукавка, надеваемая под расставленный в талии и груди мундир.

Вместо башмаков предполагались ботфорты. Да не простые. Те, что меня ждали, были подарены лично Фридрихом Великим. Павел их необычайно ценил.

Пока я переодевался с помощью камердинеров, появился дежурный генерал-адъютант Федор Уваров, широкоплечий и статный красавец.

Шпиц его с лаем атаковал. Генерал защищался шляпой.

Это выглядело довольно забавно. Если бы не два момента.

С одной стороны, тут же родился вопрос: а не чует ли предателя мой верный пес? Он замешен, правда, косвенно. А с другой — я узнал в Федоре одного из тех генералов, чей портрет украшал галерею героев Отечественной войны.

Сколько еще раз мне предстоит столкнуться с дилеммой, что делать с людьми, которые окажутся замешанными в заговоре, а в будущем прольют кровь во славу России или будут блестяще командовать на полях сражений? Номер первый в этом списке — генерал Беннигсен. Второй — Депрерадович. Есть и третий, четвертый…

— Займись псом, — приказал я Кутайсову, водружая на голову низкую сплюснутую треуголку, отделанную широким золотым галуном. — Уваров, идешь первым.

Генерал вывел меня по лестницам во двор на первом этаже.

Там меня ждал красавец-жеребец Фрипон мекленбургской породы. Серой масти, статный, с гордой осанкой, мощной мускулатурой, на коротких прочных ногах, он выглядел антиподом суетливого и горячего Павла и обладал, как я скоро убедился, верным и спокойным ходом.

Взлетев в седло, направил его к высоченным и узким воротам, сквозь которые виднелся другой конь, бронзовый, и всадник на нем. К памятнику Петру I на площади Коннетабль, где проводился вахтпарад.

На плацу, продуваемому всеми ветрами, меня поджидала большая группа офицеров — все военнослужащие генералы, штаб- и обер-офицеры петербургского гарнизона, свободные от дежурств и других должностей. Их ежедневное обязательное присутствие на разводе я нашел весьма толковым решением — в столице очень легко поддаться соблазну, забить на службу, позабыть о дисциплине.

Правда, догадывался и о том неудовольствии, которые испытывали высшие чины гвардии, вынужденные покидать теплые постели, тащиться спозаранку на плац и все время стенать, как легко служилось при матушке Екатерине.

К чему эти стенания приведут, известно. В толпе генералов и полковников каждый второй — участник заговора, в том числе Талызин. Я узнал его по мундиру Преображенского полка и характерному орлиному носу. Его люди сегодня заступали в караулы, меняя семеновцев.

Мне требовалось до прибытия батальона и эскадрона кавалерии, дававших развод, назначить точку правого фланга. Худо-бедно справился с этой задачей, действуя практически наобум и не слезая с лошади. Поехал к полосатому шлагбауму, где меня ждали старшие сыновья и свита, с интересом наблюдая, что будет дальше.

Офицеры-преображенцы тут же образовали линию, по которой начал строиться прибывший батальон.

Не обошлось без суеты. Офицеры бегали, некоторые на ходу роняли шляпы на снег, с испугом на меня оглядываясь. Их черные треуголки имели низкие тульи и оттого плохо держались на голове. В руках у них были двухметровые копья — те самые спонтоны.

Неужели они и в бой с этими копьями ходят? Или они нужны для выравнивания строя?

Солдаты, обсыпанные падающим снегом как пудрой, шагали гусиным печатным шагом, громко и четко завершая его ударом по снежному насту.

Тяни носок!

Шагистика! Сколько за нее упрекали Павла!

А что в итоге? Так ли он был неправ?

В будущем она сохранится в чистом «павловском» или прусском виде на посту № 1 в Александровском саду Московского Кремля. А всех новобранцев в советской армии будут дрючить перед присягой, чтобы добиться слаженной маршировки на торжественном параде.

Да, в сражении она в таком объеме и даром не нужна. Но вне поля боя стройность и синхронность движения воинских колонн — это же один из способов добиться дисциплины, побороть человеческий индивидуализм, а в нынешнее время — еще и выбить из солдата мужика, превратить его в особую касту.

Про гвардию вообще молчу. Она же эталон, официальное лицо русской армии, ее функция чаще представительская, чем боевая. На нее смотрят и наши друзья, и наши враги. И делают выводы.

Погруженный в эти мысли, я не заметил, как подъехал к генеральской группе и наткнулся на недоуменные взгляды. Особо круглыми глазами на меня смотрел Константин.

— Что? — заволновался я.

— Ваша посадка, государь!

Что не так, черт возьми, с моей посадкой?

— Ваша посадка, государь! — с экспрессией повторил Константин. — Это великолепно! Вы сами придумали? Будем переучивать гвардию?