Пока не имеет. Пройдут годы, он станет военным министром, и под его крылом совьет гнездо шайка воров. Но это еще полбеды. Куда хуже его кавказская политика и влияние на армию. Именно он виновен в техническом отставании наших вооруженных сил.

И вот вопрос: давать ли ему трамплин для последующего возвышения?

Вот не хочется, а придется, на безрыбье и рак рыба.

А еще под рукой Соломка. Не та, которую стелят, а полковник Афанасий Данилович, обер-вагенмейстер Главного штаба, главный по обозам. Тоже сгодится. Ему иногда поручались отдельные важные поручения, не связанные с интендантскими поставками.

— В Европе кофием принято застолье заканчивать, а на Востоке начинать. Никак не могу решить, способствует ли сей обычай пищеварению, — выдал с умным видом присутствовавший в комнате лейб-медик Тарасов. Он следил за состоянием ноги Александра и поэтому отправился с ним в Крым. А Виллие остался с императрицей.

— Коли решили отобедать по-татарски, то не изменять же принятой подаче блюд? — разъяснил Волконский. — Государь, прикажешь начинать?

Когда эта спаянная компания находилась в приватной обстановке, все общались запросто, без чинов. Так повелось со времен походной жизни, а ее на долю Александра выпало немало.

— Пусть подают, — разрешил я.

Татары-прислужники начали заносить блюда, не забыв поставить перед каждым гостем пиалы для омовения рук. Первым номером шел пилав, за ним форель «бек-балык» и пирог «саурма берек» из тонкого теста с сочной мясной начинкой. Затем сладкое рассыпчатое печенье курабье из муки и меда. А следом «кумак кебан борит» — нечто вроде пудинга из масла и меда на сковородке.

Ждал чебуреков, но так и не дождался. Название «саурма» вызвало ассоциацию с шаурмой, но нет — это оказался именно пирог из скрученных улиткой «колбасок» из теста с мясным фаршем, похожий на те, что пробовал в Турции в прежней жизни. Вообще, как заметил, турецкое влияние на крымско-татарскую кухню очевидно.

— Какие у нас планы на ближайшие дни? — спросил, когда в конце трапезы нам подали зеленый чай.

Волконский тут же откликнулся:

— Завтра остаемся здесь, смотрим танцы дервишей и обряд обрезания. Потом — Евпатория, встреча с мусульманским и караимским духовеством и купцами. На третий день возвращаемся через Симферополь в Ореанду, ночуем в Гурзуфе, в доме Ришелье, где обитает наш гостеприимный крымский хозяин, — он поклонился графу Воронцову. — После едем смотреть его владения в Алупке.

— Я там дворец хочу построить, — сообщил граф Михаил Семенович. — И еще один, выше, в Массандре. Только нужно выкупить земли у тамошнего владельца. Еще можно визитировать Голицыну в Кореизе. Что до Симферополя, то местное дворянство мечтает устроить бал.

— Мы не принимаем приглашения на балы по причине известия о смерти короля Баварского, государева родственника. Так и сообщите дамам, дабы уменьшить их разочарование, — возразил Волконский.

Дервиши, обрезание, визиты, экскурсии, балы, дамы — о чем только думал Александр, отправляясь в Крым! У него на столе пачка доносов с перечислением имен и планов заговорщиков, а он собрался осмотреть участок в Ореанде.

— Что у нас с Севастополем?

— Вскорости ожидается спуск на воду катера «Жаворонок».

— Грейг будет?

— А как же!

— Так, Севастополь точно включай в программу. Что же до остального, то все отменяем. Кроме Евпатории. Туда выезжаем рано утром.

— Но…

Я не дал ему договорить.

— Дибич, Чернышев! За мной!

Проследовал в комнату, служившую мне и спальней, и кабинетом. Мельком отметил походную кровать и развернулся к генералам, следовавших за мной гуськом.

Дождался, пока Чернышев прикроет дверь и полушепотом сообщил:

— Россия на пороге большой беды, товарищи мои.

Генералы вздрогнули.

Обращение «товарищи мои» было как бы под запретом самого Александра: он не позволил Ермолову так начать свой приказ о взятии Парижа.

Значит, случилось действительно нечто такое, после чего их жизнь уже никогда не будет прежней.

Не говоря больше ни слова, я подошел к рабочему столу и принялся перебирать портфели с документами.

Нашел нужный, из тисненой кожи.

О, это был знаменитый портфель. Он напоминал Александру о жертве, которую ему пришлось принести ради России накануне вторжения Наполеона.

Раньше портфель принадлежал Сперанскому, получившему отставку в марте 1812 года и отправленному в ссылку. Его ненавидело все общество за опасные, как оно считало, конституционные иллюзии. А еще больше — за финансовые реформы, мешающие воровать у казны. Падение реформатора позволило преодолеть раскол. В тот злополучный для государственного секретаря день он вернулся домой и был настолько раздавлен нежданной переменой в своей судьбе, что попытался запихнуть в портфель шляпу вместо бумаг.

Александру рассказали об этом комичном случае. Царь приказал найти сей предмет в арестованном архиве и оставил его себе. В последние годы он складывал туда доносы.

Доносы. Снова это странное слово. Изначально нейтральное, оно превратилось из сообщения о преступлении в нечто постыдное, противоречащее чести дворянина. В поступок, противоречащий моральному кодексу «порядочного человека».

В этой перемене, на мой взгляд, отразилось противостояние дворянства и самодержавия, скрытая борьба привилегированного сословия, защищавшего свои права. В том числе, право считать рабами миллионы крестьян. Или право ограничить абсолютную власть царя веревкой, офицерским шарфом или табакеркой.

Де Витт, командир кавалерийского корпуса во 2-й армии и начальник над всеми военными поселениями на юге, провел по собственной инициативе обширное расследование, выявил заговор среди офицеров и сообщил о нем в рапорте царю.

Да, методы расследования генерала-разведчика нельзя назвать «благородными». Он действовал, как привык, — через полицейских шпионов, подкупленных слуг и провокаторов. Выполнил грязную работу, не ища награды или повышения. Разве можно назвать доносом отчет, вдохновленный долгом и ответственностью старшего офицера?

— Полюбуйся, Иван Иванович, — я протянул Дибичу последний виттовский доклад, поступивший к императору за несколько дней до отъезда из Таганрога в Крым.

Невысокий Дибич, тяжело, по-кавалерийски ступая короткими ногами, приблизился и принял бумагу. Вчитался. Его некрасивое лицо исказила злоба.

— Можно ли верить сему доносу? А если извет? Генерал утверждает, что нити заговора буквально опутали 2-ю армию.

Чернышев издал негодующий возглас, тряхнув непокорным чубом и энергично хлопнув кулаком об ладонь:

— Как такое возможно? Уже три года, как действует рескрипт о запрете тайных обществ, под каким бы наименованием они не существовали. Всех масонов обязали подпиской, что они впредь тайных обществ составлять не будут.

Я тяжело вздохнул. Похлопал по портфелю.

— Здесь еще один доклад. О 1-й армии и в особенности о гвардейских полках в Петербурге. 33 имени. Список не полный. В политические конспирации вовлечены сотни офицеров, преступно нарушивших присягу.

Дибич передал доклад Чернышеву и почесал рыжие волосы, приведя их в еще больший беспорядок. За внешностью своей он не следил, давно решив, что не красавец.

— Предлагаю действовать самым энергичным образом по поиску бумаг и полного списка членов «Тайного общества».

— Довольно расследований! — рассерженно бросил я в ответ. — Сколько можно выявлять? Завтра ты с Александром Ивановичем отправишься со мной в Евпаторию. И оттуда, немедля ни минуты, на первом попавшемся корабле — в Николаев. Далее Белая Церковь, штаб 8-й дивизии. Поставишь командование перед фактом — Чернышев прибыл для ареста главных злодеев. И двинешься дальше, в Петербург.