Плохо следили, следует признать. Еще один провал в системе государственной безопасности. Не вышло из гатчинской «академии» палочной дисциплины ни стукачей, ни преторианцев. Павел размазал их по полкам, вместо того чтобы создать отряд защитников. Опереться не на кого.

За двумя исключениями.

Капцевич и Малютин. Два геройских генерала из гатчинцев. Первый — артиллерия, второй — пехота. Даже не знаю, кто из них внес больший вклад в подготовку отражения заговора. Они подарили мне уверенность в благополучном исходе.

Первый, к моему сожалению, служил нынче по дипломатической части — глаза и уши Павла в Иностранной коллегии. Но, слава богу, сохранил серьезные позиции среди столичных артиллеристов. Пушки будут моими!

Второй — просто командир Измайловского полка, что само по себе вовсе не просто при создавшейся ситуации, ибо гвардейский полк — немалая сила, серьезный противовес преображенцам и семеновцам, веры которым не было.

Малютин — любимый командир своими офицерами за широту души и… знание фронтового дела. У него был самый низкий процент убыли в командном составе. Павел ему благоволил и прощал многое. Даже страсть к щегольству и полковой музыке. У него были лучшие песенники во всей русской армии.

Спасибо Саблукову. Я тайно встретился с обоими в павильоне сада, куда проник по тайному ходу.

Без лишних экивоков ввел в курс дела. Генералы поклялись мне в верности.

Остался последний актор. Тот без кого все казалось зыбким. Я знал, благодаря памяти Александра I, что он мне верен. Но хотелось убедиться в этом лично.

Я о Кутузове. О главном авторитете в русской армии после Суворова.

Он сейчас командовал корпусом, расположившимся в Прибалтике. От его реакции на происходящее, если дело дойдет до большой крови, зависело практически все.

Я пригласил его вместе с дочерью, фрейлиной двора, на ужин.

Одуреть — не встать!

Где черная повязка???

Похоже, Эльдар Рязанов и Ильинский нас здорово облапошили!

Повыше меня, но не богатырь, грузный, сутуловатый, пухлощекий, Михаил Илларионович имел оба зрячих глаза! Да, след ранения был виден отчетливо, но он видел обеими глазами!

Я старался быть с ним особенно добросердечным, обращался на «вы» и расточал комплименты военным талантам.

Искренне. Кто-кто, а я хорошо знал, какое будущее ждет этого пухлощекого, совсем не похожего на армейского начальника человека.

В моем понимании, он превосходил Суворова, которому не выпало командовать столь гигантскими для нынешнего времени армиями. Впрочем, кто их, гениев, разберет, который из них покруче. Уже не проверишь.

— Вы же не на одном военном поприще отличились, генерал, — мило улыбалась Кутузову Мария Федоровна, уловив мое настроение.

Я поддержал разговор:

— Расскажите, как вы послом ездили в Царьград. Сумев выбить из султана разрешение на проход наших военных кораблей, великого блага до Отчизны добились. А торговый договор — это вообще шедевр.

— Дипломатическая служба плутовата, но не так мудрена, как военная, — хитро прищурив раненый глаз, разглагольствовал Михаил Илларионович. — Действуй через женщину и всего добьешься.

— Что вы имеете в виду? — заинтересовались дамы, сидевшие за столом.

Кутузов в беседе был таким же стратегом, как на поле боя. Он хитро расставил силки, и теперь все внимание было приковано к нему.

— Гордые османы долго торговались, не шли на уступки, и тогда я проник в гарем султана, чтобы добиться своего.

— В гарем??? — ахнули все, включая меня. — Как???

— Тем же способом, каким делаются все дела на Востоке. Бакшиш. Я подкупил главного стража гарема, и он устроил мне встречу с тремя розами султана — с его мамой, валиде-султаншей, дочерью и вдовой предыдущего султана Нахши-диль, француженкой. Эта троица имела огромное влияние у порога Счастья, как называют двор султана. Они были хорошо образованны, знали несколько языков. Мы легко сумели объясниться.

— И что в итоге? Почему вас не казнили? — спрашивали все наперебой.

— В итоге все мои условия были приняты.

— Без малейших последствий?

— Если вы намекаете на мою голову, то, как видите, она перед вами.

— Но как???

— Главный стражник гарема сообщил султану, что Кутуз-паша является главным евнухом нашей матушки-императрицы Екатерины!

Все захлопали.

Михаил Илларионович наслаждался произведенным успехом. Он даже встал и начал раскланиваться.

И отслеживал мою реакцию. Опытный царедворец, он знал, что Павел не любил, когда вспоминали его мать и деяния ее блистательной эпохи.

Насчет «блистательных» екатерининских я, как и Павел, готов был поспорить, но история Кутузова и вправду была великолепной.

Заметив мою реакцию, будущий фельдмаршал раздухарился и выдал:

— Розы султана окрестили меня Очаровательным циклопом!

Тут уж я не удержался от вопроса:

— Почему? Я же вижу, что вы отлично видите обоими глазами.

Снова в силки попал.

Хитрый Кутузов тут же вскинулся:

— Под Алуштой турецкая пуля попала в висок и вышла с другой стороны лица. Не знаю, уж как так вышло, но случай мой попал в европейские газеты. И все медицинские светила наперебой принялись доказывать, что с такой раной не живут. А тут я, проездом в Голландии. Пришел на заседание медицинской академии. С кафедры выступает почтенный профессор, разбирая мой случай. А я встал и сказал перед всей аудиторией: «Господин профессор, вот я здесь и я вас вижу».

Все снова захохотали.

— Чудный анекдотец, Михаил Илларионович, — не мог я не признать, давясь от смеха.

Но не он один умел поставить в тупик собеседника.

Когда ужин завершился и все встали, я взял его под руку, отвел в сторонку и, заглядывая в глаза, спросил:

— Если без обиняков, все ли мои преобразования в армии так дурны?

— Они восхитительны!

— Не врите мне, это не делает вам чести. Нам вскорости предстоит серьезный разговор со всем армейским начальством, и я хотел бы, чтобы вы честно и без прикрас провели анализ того, что хорошего и что плохого случилось с нашей армией за четыре года.

— Но я…

— Честно и без прикрас, Михаил Илларионович. На смерть иттить — не портянки шить!

Не знаю, как родилась у меня эта фраза. Сама собой на язык навернулась. Павловская память — не иначе.

Ее двусмысленность мне открылась позже. Когда повторил ее в присутствии графа Палена. На следующий день, после обеда, когда позвал его обсудить сообщение в Санкт-Петербургских ведомостях от 21-го февраля.

Оно гласило, что Ростопчин уезжает. Так было принято, Павел требовал, чтобы любое передвижение официального лица отражалось в прессе. Таким завуалированным путем общество информировалось об опале небожителей.

И одновременно оно означало, что очередная интрига Палена и заговорщиков увенчалась успехом. Граф не скрывал своего довольства.

Знал бы он, что не это сообщение меня возбудило. Отставка Ростопчина была частью плана, в ней не было ровным счетом ничего волнительного.

А вот другое сообщение буквально подняло волосы на моей руке, когда Пален упомянул его вскользь, и вернулся к теме отъезда Ростопчина.

«Действительная камергерша Ольга Александровна Жеребцова с дочерью её Елисаветой Александровной и племянницей девицей Катериной Ивановной; при них польской нации девица Роза Немчевичева, немецкой нации скороход Фердинанд Ранфельд, арап Иван Кочанин и крепостной человек Никифор Яковлев, намерены покинуть стольный град Петербург февраля, 26-го дня».

Такие объявления в порядке вещей, если собрался за границу. Их следовало давать дважды — чтобы кредиторы, если таковые имелись, могли воспрепятствовать отъезду должника.

Простая формальность. И…

Все! Карты сброшены! Они готовы!

И мы тоже! Саблуков уже предупрежден!