Будильник звонит в семь вечера.

Я швыряю в него подушкой. Промахиваюсь.

Будильник продолжает звонить с упорством человека, которому за это платят.

— Ладно, — говорю я потолку. — Ладно. Встаю.

И не встаю.

Лежу и слушаю тишину.

Раньше в это время на кухне уже гремела бы посуда. Дина вернулась бы с работы, жарила бы на ужин свои фирменные сырники, мурлыкала бы себе под нос что-нибудь из радио и тихонько ругалась на мой йогурт, который я опять «случайно» поставила на её полку.

Два месяца назад Дина съехала.

К своему Серёже. В большую квартиру с видом на реку, где есть посудомойка, гардеробная и мужчина, который смотрит на неё так, будто она изобрела кислород.

Я рада за неё. Честно.

Я помогала ей собирать коробки, сама отнесла раскладушку на помойку и сама рыдала в такси на обратном пути. Немножко. Из-за туши, которая попала в глаз.

Теперь однушка на Садовой снова только моя.

Тихая. Пустая. Чистая.

Слишком чистая.

Я наконец сползаю с дивана и шлёпаю на кухню.

Из холодильника на меня смотрят: половина лимона, бутылка шампанского, которую мне подарил поклонник, и йогурт. Мой. Который теперь никто не ест.

Почему-то от этого становится грустно.

Пока закипает чайник, я по привычке смотрю на себя в тёмное окно.

Чёрные волосы до пояса. Губы, которые даже без помады выглядят так, будто я только что целовалась. Серебряное кольцо на большом пальце, мамино.

Мамино — это единственное, что от неё осталось.

Родители разбились на трассе, когда мне было девять. Мокрый асфальт, фура, всё как в новостях, которые обычно переключаешь, не досмотрев.

Меня забрала тётя Галя. Папина сестра.

Тётя Галя любила три вещи: сериалы, сладкое и мою пенсию по потере кормильца.

Пенсию — сильнее всего.

— Зачем тебе новая куртка? Ты растёшь, через год всё равно мала будет, — говорила она, покупая себе очередные золотые серьги.

Так я и ходила: в куртке, из которой выросла ещё два года назад, в сапогах, которые отдала соседка, и в свитерах с катышками размером с горошину.

А ещё из прошлой жизни у меня остались танцы.

Танцевать меня привела мама, когда мне было шесть. После похорон тётя Галя сразу заявила, что платить «за эти твои танцульки» не собирается.

Тогда Римма Аркадьевна, наша руководительница, сама позвонила ей и сказала:

— Платить не надо. У девочки талант. Я таких двадцать лет не видела. Пусть приходит каждый день.

Бесплатно тётя Галя разрешила.

И я приходила. Каждый день, до самого выпускного. Одиннадцать лет — с шести до семнадцати.

Танцы были единственным местом, где я не была сироткой, нахлебницей и «этой Ликой, которая вечно смотрит волком». Там я была просто собой. Лёгкой. Сильной. Свободной.

Потом был университет.

Искусствоведение. Бюджет. Красный диплом.

Я могла рассказать о Врубеле столько, что экскурсоводы в Третьяковке плакали бы от зависти.

Оказалось, что Врубель никому не нужен.

Музеи предлагали двенадцать тысяч в месяц. Галереи хотели «опыт работы от трёх лет». Частная школа искусств пообещала перезвонить и, судя по всему, до сих пор собирается.

А квартплату никто не отменял.

— Слушай, ты же танцуешь, — сказала мне однажды Вика с параллельного потока. — Моя сестра работает в «Орхидее». Это ночной клуб. Им нужны девочки. Платят нормально.

— Я не раздеваюсь, — сразу предупредила я.

— Там никто не раздевается. Это гоу-гоу, шоу-программа. Просто красиво двигаешься на сцене.

Я пришла «на месяц». Переждать.

С тех пор прошло три года.

И знаете, что самое странное?

Я это полюбила.

Свет софитов, бас, от которого вибрирует грудная клетка. Сотни глаз, которые смотрят только на тебя. Ощущение, что ты управляешь целым залом одним движением бедра.

Я — лучшая танцовщица «Орхидеи».

Это не хвастовство. Это статистика. Мой номер всегда ставят на час ночи, в самый разгар, когда зал набит битком. Постоянные гости спрашивают у бармена, в какие дни я танцую. А в мои смены выручка бара на тридцать процентов выше. Мне это сказал бывший управляющий. Перед тем как клуб продали.

Клуб, кстати, продали месяц назад.

Нового владельца никто из нас пока в глаза не видел. Девочки в гримёрке шепчутся, что он молодой и богатый. А бармен Гена уверяет, что первым делом тот поменял всю охрану.

Мне, если честно, всё равно.

Пока мне платят и пока я на сцене, пусть хоть медведь клубом владеет.

Я отпиваю чай и смотрю на часы на микроволновке.

Двадцать два десять.

Стоп.

ДВАДЦАТЬ ДВА ДЕСЯТЬ?!

Глава 2. Красная машина

Глава 2. Красная машина

Как я умудрилась просидеть над чаем три часа, я не знаю.

Наверное, задремала прямо за столом, листая ленту в соцсетях. Она всегда меня затягивает.

Первый номер у меня сегодня в полночь, разогревающий. Главный — в час. Сценический макияж, причёска, разминка, костюм — на всё это я обычно закладываю час. Дорога через весь город в четверг вечером — ещё минут сорок, если повезёт.

Мне никогда не везёт.

Голову мыть некогда. Душ я принимаю за три минуты, в шапочке. Это мой личный рекорд, и я бы занесла его в Книгу Гиннесса, если бы у меня было время.

Потом наступает самая сложная часть.

Выбор одежды.

Я стою перед шкафом в полотенце и понимаю, что надеть мне совершенно нечего.

Хотя шкаф ломится.

Джинсы — скучно. Платье в цветочек — слишком мило. Кожаные брюки — слишком агрессивно для четверга.

— Лика, — говорю я себе строго. — Ты едешь на работу. Там ты всё равно переоденешься.

Это аргумент.

Но я всё равно надеваю чёрное платье-комбинацию на тонких бретельках и короткую кожаную куртку сверху.

Потому что никогда не знаешь, кого встретишь по дороге.

Я скручиваю волосы в небрежный пучок, хватаю сумку с костюмом и вылетаю из квартиры.

Во дворе меня ждёт она.

Моя девочка.

Красная. Блестящая. Новенькая. С кожаным салоном и подогревом сидений.

Месяц назад Сергей, Динкин мужчина, позвонил мне и попросил спуститься во двор. Я спустилась в пижаме и тапочках. А он стоял у подъезда и держал в руках ключи с огромным красным бантом.

— Это что? — спросила я.

— Машина, — ответил Громов с совершенно серьёзным лицом.

— Я вижу, что машина. Зачем?

— Я обещал. Ещё в самом начале, — он вложил ключи мне в ладонь. — Ты подобрала Дину, когда ей было некуда идти. Без тебя у меня бы её не было. Я этого не забуду.

— Она красная, — сказала я, потому что больше ничего не могла сказать.

В горле стоял ком.

— Дина предупредила, что ты попросишь красную.

Я тогда разревелась прямо в тапочках. А Громов, суровый Громов, который пугает своих охранников одним взглядом, неловко похлопал меня по плечу и сбежал.

Динка выбрала правильного мужчину.

Я сажусь за руль, бросаю сумку на заднее сиденье и завожу мотор.

— Ну что, малышка, — говорю я машине. — Покажем им, как надо ездить.

Малышка урчит. Мы понимаем друг друга.

Пробки.

Весь город решил, что в четверг вечером ему срочно надо куда-то ехать. Причём именно туда же, куда и мне.

Я стою на Садовом кольце уже двадцать минут. Сдвинулась на сто метров.

Значит, макияж придётся делать прямо здесь. В гримёрке на него сегодня времени не будет.

Тон — на красном светофоре. Ресницы — в зеркале заднего вида, пока пробка стоит намертво. Стрелки — в том же зеркале, затаив дыхание, чтобы не дрогнула рука.

Водитель соседнего «Соляриса» смотрит на меня с ужасом. Я посылаю ему воздушный поцелуй. Он краснеет и отворачивается.