Гридень скупо улыбнулся и убрал бумагу в карман гимнастёрки.

«Ну вот и всё, — подумал он. — Берия и Сталин закрывают вопрос. Наблюдатель Ковальчук отработал своё, теперь меня хотят привезти на Лубянку и окончательно вскрыть шкатулку: кто такой, из какой семьи, откуда документы погибшего командира и почему его русский язык XXI века отличается от сороковых годов».

Он повернулся и посмотрел на Ковальчука. Радист мгновенно отвёл взгляд, делая вид, что проверяет настройки трофейной радиостанции.

— Передайте Семенову, чтобы подошёл к капоту, — спокойно сказал Гридень.

Через минуту капитан Семенов уже стоял перед ним, вытянувшись во фрунт. За этот год Семенов из простого пограничника превратился в сурового, матёрого волка лесной войны — лицом потемнел, взгляд стал тяжёлым, уверенным. Он уже не спрашивал — он выполнял приказы.

— Вызывали, товарищ старший майор?

— Подойди ближе, Семён, — Гридень отошёл в тень ветвистого дуба, подальше от ушей Ковальчука. — Пришёл приказ из Москвы. Я передаю тебе полное руководство бригадами. Отныне ты — командир группы «Степной ветер».

Семенов нахмурился, в его глазах промелькнула тревога:

— В Москву вызывают? Опять?

— В Москву, Семён. — Гридень положил тяжёлую ладонь на плечо капитана. — Запомни главное: немец сломлен, но он ещё силён. Не лезьте в лоб. Не ищите громких побед. Режьте им артерии — бензин, боеприпасы, связь. Работайте так, как я вас учил. Вы теперь всё умеете сами. И ещё: впереди будет как минимум пара крупных сражений. Вы должны будете накануне их не только поработать над логистикой и снабжением, но и вырезать штабы армий и фронта.

— Вы вернётесь, товарищ Гридень? — тихим, хриплым голосом спросил Семенов.

Гридень взглянул на высокое, чистое июньское небо, пробивающееся сквозь дубовую листву.

— Моя война в этом времени закончена, Семён. Вы дойдёте до Берлина без меня, и думаю, не позже лета сорок четвёртого года.

Он не дал Семенову времени на вопросы. Повернулся к стоявшим неподалёку бойцам прикрытия:

— Я пройдусь по лесу до старого дуба, проверю свой тайник. Ковальчук, оставайся у машины. Семенов, за мной не ходить. Через десять минут вернусь — и поедем на аэродром.

Он шёл по лесу один. Погода стояла точно такая же, как триста шестьдесят пять дней назад: жаркий, пахнущий нагретой хвоей и полынью летний полдень, сухой стрекот кузнечиков и шелест листьев. Гридень подошёл к старому, расколотому молнией дубу. Опустился на колени у переплетённых корней и начал быстро разгребать сухой дёрн и слежавшиеся листья. Через минуту его пальцы наткнулись на плотно увязанный полиэтиленовый пакет.

Он вытащил свой тайник, запрятанный в самый первый день его «провала». Быстро развернул его, там были ключи от квартиры и машины, бумажник и паспорт. В свете июньского солнца сорок второго года эти предметы из поликарбоната, стекла и никеля выглядели как артефакты инопланетной цивилизации. Гридень быстро переложил их во внутренний карман своей чекистской гимнастёрки.

И в этот самый момент воздух между трёх старых берёз в десяти шагах от него внезапно задрожал.

Это не сопровождалось ни громом, ни вспышками света. Просто пространство искривилось, словно над раскалённой печной трубой, и замаячило прозрачным, маслянистым маревом. Гридень мгновенно почувствовал то самое тянущее ощущение в груди — портал вернулся. Годовой цикл замкнулся. Окно открылось ровно на том же месте и в то же время.

Самое удивительное, что этот сдвиг пространства был виден только ему. Для радиста Ковальчука и двух бойцов, которые, нарушив приказ, осторожно вышли на склон оврага в пятидесяти метрах позади, Гридень просто стоял на коленях у старого дуба.

— Товарищ старший майор! — донёсся издали голос Ковальчука. — Машина готова! Пора на аэродром!

Гридень поднялся. Он распрямился в полный рост, поправил портупею, повернулся к стоявшим на пригорке бойцам и Семенову, который тоже выбежал на шум.

Гридень посмотрел на них — на своих учеников, на людей сороковых годов, которым он дал шанс выжить и победить, — и скупо кивнул:

— Прощайте, товарищи. Дальше — сами.

— Товарищ командир, вы куда⁈ — крикнул Семенов, делая шаг вперёд по склону.

Гридень не стал ничего объяснять. Он развернулся и сделал спокойный шаг прямо в дрожащее марево между берёзами.

Для Семенова, Ковальчука и красноармейцев произошло абсолютно немыслимое, жуткое событие: человек в форме старшего майора НКВД не побежал, не прыгнул в яму. Он просто сделал шаг вперёд по ровной траве — и растворился в воздухе. На ровном месте. Под прямыми лучами июньского солнца.

Семенов и Ковальчук с вытаращенными глазами и выхваченными пистолетами подбежали к берёзам.

На траве под деревьями никого не было. Лежала лишь примятая мурава да разрытая земля у корней старого дуба.

Гридень исчез.

Тот же лес. Склон оврага.

17 июля 1942 года. 11:45.

Семенов стоял на коленях у того места, где только что был Гридень. Он трогал руками траву, словно надеясь нащупать невидимую дверь, через которую тот ушёл. Но под пальцами была только земля — влажная, тёплая, пахнущая лесной подстилкой.

Ковальчук стоял рядом, бледный, с пистолетом в опущенной руке. Его лицо, обычно исполнительное и заискивающее, теперь было искажено смесью ужаса и растерянности.

— Капитан… — начал он, голос его дрожал. — Я должен немедленно доложить в Центр.

Семенов медленно поднялся. Он посмотрел на Ковальчука тяжелым, колючим взглядом.

— Докладывай, — сказал он глухо. — Но передай им: я буду ждать его здесь. Он сказал, что уходит, но не сказал, что не вернётся. Я буду ждать.

Ковальчук кивнул и, шатаясь, направился к машине с рацией.

Семенов остался один. Он смотрел на три берёзы, между которыми исчез Гридень, и тихо произнёс, обращаясь к пустоте:

— Ты не мог уйти навсегда. Ты слишком много вложил в нас, чтобы просто исчезнуть.

Москва. Лубянка. Кабинет Лаврентия Берии.

18 июля 1942 года. 10:00.

В кабинете наркома внутренних дел царила гнетущая тишина. Берия стоял у окна, глядя на серое московское небо. За его спиной, за длинным столом, сидел Павел Судоплатов, держа в руках расшифрованное донесение от Ковальчука. Текст был коротким, но каждое слово требовало осмысления.

Берия медленно повернулся от окна. Его лицо было непроницаемым, но в глазах читалась холодная, расчётливая ярость.

— Значит, — сказал он тихо, почти вкрадчиво, — он просто исчез. Испарился в воздухе на глазах у свидетелей. Вы это хотите мне сказать, Павел Анатольевич?

Судоплатов кашлянул. Он знал, что такие доклады — самое опасное, что можно приносить Берии.

— Товарищ нарком, сообщение проверено трижды. Ковальчук, Семенов и два бойца видели это своими глазами. Гридень подошёл к старому дубу, наклонился, что-то достал из тайника… а затем шагнул вперёд и исчез. Никаких следов, ни взрывов, ни стрельбы. Просто… пропал.

Берия прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. Его шаги были бесшумными, но от них, казалось, дрожал воздух.

— Документы у него были? — спросил он.

— Да, — кивнул Судоплатов. — Ковальчук видел, как он достал из тайника какой-то свёрток и спрятал в гимнастёрку. Что именно — разглядеть не удалось. Но Ковальчук клянётся, что это были не военные документы. Слишком маленькие, слишком… необычные.

Берия остановился у стола и взял в руки оперативную папку с делом Гридня. Он перелистал несколько страниц, где были собраны все разрозненные сведения о «Школе Гридня»: показания Семенова, донесения Ковальчука, радиоперехваты и трофейные документы.

— Этот человек появился из ниоткуда год назад, — сказал Берия, не поднимая глаз. — Он создал тактику, опережающую время, обучил двадцать пять бригад, остановил немецкое наступление и переломил ход войны. А потом… исчез. Как призрак. — Он поднял глаза на Судоплатова. — Вы знаете, что это значит, Павел Анатольевич?