Дорожки ветвятся меж сосен, чайки кричат на ветру, теплые камни и можжевельник напоминают Утриш. Заповедник кончился, попадаются редкие домики, принадлежащие состоятельным стокгольмцам, приезжающим отдыхать на остров, и фургоны и палатки тех, кто попроще. В этом прибрежном лесу со множеством параллельных тропинок легко потеряться, и теперь все мы идем раздельно. Не знаю, кто впереди, а кто позади…

Я понимаю, что сам напросился, что тем, кто пытается встрять в конфликт, всегда достается. Я понимаю, что Мария вряд ли продолжит путь с нами, и для меня важно, что ее опыт закончится вот здесь и вот так, что она вернется в свой Стокгольм, к своим таблеткам. И я, конечно, говорю себе, что я попытался, сделал что мог, что Мария сама делает свой выбор, и все такое. Я снимаю с себя ответственность и даже считаю себя хорошим. Это так по-человечески…

Деревья заканчиваются, начинаются каменистые холмы, и я приближаюсь к месту встречи у входа в следующий заповедник. Предчувствую, что Мария потеряется или свернет в сторону, и думаю: «Если бы я не стал умничать, а просто сказал бы ей: «Прости ее, если можешь», если бы я сам извинился, если бы я попытался не изображать мудрость, не поучать, а быть просто душевным… Может быть, все кончилось бы иначе?» Но, как говорится, «хорошая мысля приходит опосля». Да и действительно ли это что-нибудь могло изменить? Может быть, стоило просто промолчать, не мнить себя бог знает кем, просто пойти своей дорогой? Может быть, если бы я не встревал, а дал бы Марии возможность побыть наедине с собой, успокоиться, идя через сосновый лес, в тишине все обдумать и прочувствовать, то все бы было иначе? А может быть, это все неважно, и, что бы я ни делал, этот маховик нападений и оправданий, обид и обвинений все равно бы крутился, как если бы меня и вовсе не было? Кто хочет обидеться — обидится. Кто хочет считать себя правым, будет считать, что он прав. Я не знаю, что делать. Конечно, люди меняются со временем, но непонятно, действительно ли мы можем чему-то научиться? Или мы готовы в сотый раз наступить на все те же грабли?

Чайки кричат, корабли на море миролюбиво белеют на солнце. Волны омывают берег, обтачивая камни, как они делали это задолго до нашего появления. Если нас не станет, заметят ли скалы?

На следующее утро мы проснулись уже без Марии. Она поехала в Сюдербин поливать помидоры Эрика, а через несколько дней поехала куда-то еще, вероятно, в Стокгольм. В то утро у нас начались проблемы с пополнением запасов продуктов: есть фермы, но фермеры ничего не продают (а чаще всего их вообще не видно), магазинов тоже нет (все ездят за покупками на машинах). Нам встретилась только пасека. Магазин при пасеке довольно странный: открываешь дверь в магазин, и оказывается, что это не дверь, а шкаф. Внутри шкафа банки с медом и вареньем на полках, несколько открытых на пробу, написана цена, стоит коробочка для денег и тетрадка, в которую нужно записать, что ты покупаешь. При этом на пасеке никого нет. Удивительно, но люди здесь, видимо, и правда не воруют.

Мы покупаем банку меда, сливовое варенье и после часа блужданий хоть с каким-то уловом возвращаемся к Óсе и Гесе (оказывается, немку зовут Геса, хоть это и странно: в группе две женщины из разных стран, и одну из них зовут Óса, а другую Геса). Попробовали мед, и стали разговаривать про беженцев.

Много людей бежало на Готланд в разное время. Недалеко от восточного берега можно встретить камни, оповещающие о том, что тогда-то сюда прибыли такие-то литовские семьи и стали местными жителями. Много было морских баталий и затонувших кораблей, матросы с которых тоже иногда добирались до острова… поэтому в церквях много красивейших моделей кораблей: терпящий кораблекрушение мог дать клятву, что сделает такую модель и отдаст ее в церковь и, если выживал, как правило, выполнял свое обещание. У одной из церквей мы видели большую немецкую могилу с орлом и крестом: это похоронены солдаты потонувшего немецкого судна. Сами жители Готланда в тяжелые времена тоже становились беженцами и иммигрантами. В первый день после моего прибытия мы забрели в небольшой городок и искали, где бы устроить «фику». У поворота к зданию местной школы (давно закрытой и, как водится, превращенной в «дом сообщества») я заметил приглашение на какую-то фотовыставку, часы работы и что-то про кофе. Догнал остальных, предложил им зайти, и скоро мы с нашими рюкзаками оказались в обществе пожилых местных жителей, наливающих кофе и рассказывающих о фотографиях и экспонатах. Фотовыставка посвящена нескольким темам, одна из которых — спортивные достижения местных жителей, а другая — беженцы. Множество черно-белых фотографий с красивыми деревенскими или аристократическими портретами рассказывали истории местных семей, бежавших в тяжелые времена в Соединенные Штаты. И тут же висели фотографии африканских беженцев, переправляющихся через Средиземное море в наше время, многих из которых приняла к себе Швеция. Как я понял концепцию выставки, она дает людям понять, что все в разное время бывают беженцами: сегодня беженец приходит ко мне в дом, а завтра я сам могу стать беженцем, поэтому нужно помогать друг другу. Удивительно, конечно, что они делают такие выставки в какой-то сельской глухомани, где нет даже кафе и магазина…

От беженцев наш разговор переходит на тему затонувших кораблей, и Геса спрашивает меня, рассказывают ли в русских школах про огромный корабль, набитый беженцами, расстрелянный и потопленный русскими в конце Второй мировой войны (ее отец был на этом корабле, один из немногих выживших). Я говорю, что впервые об этом слышу, зато в России популярны книги Курта Воннегута, рассказывающие о том, как британцы в конце войны разбомбили Дрезден. «Да, — говорит Геса. — Наши дети проходят эту книгу в школе». Óса говорит, что в Голландии есть такая шутка: если встречают немца, кричат ему: «Hey, give me my bike back!»[18] — Видимо, немцы стырили в свое время много велосипедов. Геса тогда вспоминает историю одной из местных церквей: когда-то давно русские высадились здесь и попытались закрепиться. Их выгнали через какое-то время, но они стырили и увезли колокол с колокольни… Похоже, между нами начинается маленькая холодная война, и я припоминаю Гесе Ленинград и мою бабушку, чудом увезенную оттуда по Дороге жизни (на грузовике по льду, изголодавшуюся и тощую как щепка).

Удивительно, что в этот прекрасный солнечный день за таким мирным занятием, как потребление меда, мы припоминаем друг другу такие истории. Похоже, каждый представитель каждого народа несет в себе какие-то воспоминания, какие-то коллективные обиды и травмы… Но Хуанма заканчивает нашу маленькую войну, говоря: «Хорошо, что мы теперь сидим здесь, все из разных стран, и мирно обсуждаем все эти темы. Хорошо, что мы не воюем, вместе идем, едим, делимся, помогаем друг другу». — Он смеется и показывает руками на солнечное небо, зеленые деревья, ферму, в тени которой мы отдыхаем и едим. «It is a good thing! It is a very good thing! No? I think so…»[19]