История эта подействовала на всех мощно не столько своей новизной, сколько вложенной в нее силой эмоций. Мы стали обсуждать ее и пришли к выводу, что страшен не столько конфликт, сколько сам страх: страх позволяет манипулировать людьми, страх ведет к агрессии и ненависти, заставляет людей отказываться от собственной свободы и даже от своего мышления. Диагноз вроде как ясен, и происходят такие манипуляции постоянно, причем в разных странах и по самому разному поводу. Мы подумали еще некоторое время о том, что можно сделать при таком раскладе, и пришли к выводу, что фестиваль может стать точкой, где могут встретиться люди из разных стран, спланировать какие-то осмысленные совместные действия, открыть в другом друга, а не врага.

Алиса вела процесс, но при этом вроде как копошилась в своей голове в каких-то мелких вопросах. Я словно чувствовал ее суету, и она меня как будто бы раздражала. Мне хотелось что-то с ней сделать. В итоге, когда все вышли, Алиса стала говорить мне о том, что хорошо бы закрыть юрту и убрать на место ключи. А я снова уперся, как тогда, в большом зале на открытии конференции, и остался сидеть на месте, ответив ей что-то странное. Следующие полчаса мы провели, взявшись за руки и глядя друг другу в глаза, за одним из тех разговоров со множеством пауз, которые впоследствии сложно передать на бумаге. Это контакт скорее эмпатически-телепатический, чем вербальный. Я извинился за то, что нарушаю своим поведением некоторые границы, и рассказал о своей подруге, напоминающей мне Алису, и о том, что она много знала про советские лагеря, про мучения людей там, и это словно давало энергию всему ее общественному активизму. Мы замолчали и долго сидели, взявшись за руки и глядя друг другу в глаза, но это был не нежный взгляд друзей, а, скорее, взгляд двух воинов, потому что я чувствовал в Алисе в первую очередь воина. Помолчав, я спросил, на чем концентрируется и откуда берет энергию Алиса, что ее беспокоит и что является источником ее борьбы… Она ответила не сразу. Что беспокоит ее ограничение свободы в самых разных сферах: свободы людей в обществе или в маленькой группе. Видя такие нарушения свободы, Алиса чувствует желание с ними бороться и черпает в этом силы. Я ответил, что не так хорошо ее знаю, чтобы судить, но я хорошо знал ту свою подругу, и она любила себя винить и перегорать, работая на износ, что, в общем-то, мешает конструктивности процесса. Затем я дал ей совет: перед событиями, подобными сегодняшнему, находить хотя бы час тишины для того, чтобы отвлечься от тысячи дел, которые Алиса на себя взвалила, и вернуться к самой себе, к моменту здесь и сейчас…

После очередного молчания и еще какой-то серии слов я чувствую, что эмпатически-телепатический контакт заканчивается, состоялась передача какой-то информации, которую ни я, ни Алиса полностью осознать не можем, и выхожу из юрты, оставляя ее наедине с этой порцией информации, со своими внутренними вибрациями. Иду ужинать.

Остается добавить, что этот кусочек информации, рожденный между нами в пространстве юрты, по всей видимости, сделал свое дело. На следующее утро Алиса, встретив меня за завтраком, сказала, что ее штырило потом весь вечер: «И никакие психоделики не нужны!», и что до сих пор еще происходит что-то странное, помогая возвращаться к себе и к моменту здесь и сейчас.

Последние дни путешествия проходили спокойно, как путь пилигрима, уже преодолевшего перевал и теперь неспешно спускающегося по пологому спуску в долину, ни о чем не думая и ни о чем не заботясь. Вторую ночь после того, как покинули гостеприимный берег, мы провели у друзей Хуанмы, занимающихся лошадьми. Предоставленный нам домик находился внутри, а не снаружи ограждения для лошадей, и нередко лошадь с громким топотом пробегала прямо мимо дома так, что стены тряслись. Иногда лошади останавливались перед домом и заглядывали к нам в окно: что, мол, они там делают? Я предположил, что этот гостевой домик на самом деле — «реалити-шоу для лошадей». Ночью опять плохо спал из-за мух: их массовое появление тоже, по-видимому, связано с лошадьми.

Следующий вечер мы провели в гостях у священницы-лютеранки, чей дом был полон и всякими православными, и католическими, и даже буддистскими штуками. Говорили об истории острова и Балтийского моря, ночь провели в центральном (и, возможно, единственном) офисе Шведской церкви на Готланде. Немце-финны сразу же обнаружили там баню, открыли пиво, и утром сотрудники офиса, пришедшие к своей любимой кофемашине за первой порцией капучино, с удивлением обнаружили нас спящими на полу в спальниках.

Еще целый день мы отвисали в этом офисе, развешивая постиранную одежду, а на следующее утро я отделился от группы, чтобы встретить на автобусной остановке свою сестру, прилетевшую из Москвы. Встретившись и догнав после обеда остальных пилигримов, мы шли лесными тропинками, но в какой-то момент обнаружили себя у края пропасти перед совершенно апокалиптическим пейзажем. Прямо под нами простирался гигантский карьер известкового камня, похожий на изображение лунного кратера, с виднеющимся на заднем фоне огромным дымящим цементным заводом. Добыча и переработка извести — традиционное для Готланда занятие. Когда-то остров представлял собой архипелаг, а еще раньше — большой коралловый риф, населенный моллюсками, водорослями и всякой другой подводной живностью. Органические остатки накапливались здесь, надавливая друг на друга, и это давление, помноженное на время, превратило их в известняк, из которого почти целиком и состоит Готланд. Слой почвы здесь небольшой, дождевая вода проходит через этот слой и дальше через известняк, образуя подземные реки. Все белокаменные церкви, построенные здесь викингами, созданы из органических остатков бывшего рифа, как и большинство более поздних каменных домов и строений. На основе извести создавали и белую краску, которой покрыты церкви изнутри и снаружи. Позже здесь начали делать сталь, и для остывания ее вроде как погружали в толченый известняк. При погружении в воду сталь деформируется от резкого перепада температур, поэтому для ее охлаждения использовали известь. Но главным предназначением этого камня в последние столетия является, конечно, производство цемента и бетона. По острову раскиданы мелкие карьеры и печи для обжига извести, сохранившиеся здесь как свидетельства прошлых веков, подобно пулеметным дзотам по периметру острова, оставшимся в память о холодной войне. Но масштабы бетонной цивилизации нашего времени, конечно, в сотни и тысячи раз превосходят объемы былых времен, так же как открывшийся нашему взору громадный цементный завод в сотни и тысячи раз превосходит размерами эти уютные старые печи.

Перед закатом пилигримы достигли берега Святого Олафа — St. Olofsholm. Святой Олаф, почитаемый здесь чуть ли не как покровитель острова, был некоторое время королем норвежских викингов. Он желал объединить всю Норвегию под своей властью и переменить веру на христианство. Дело было вскоре после Крещения Руси, и, возможно, Олаф, находясь в дружбе с русскими князьями, следовал примеру Владимира. Но не все у него вышло так гладко: норвежские викинги изгнали Олафа, и вот в 1029 году он со своими кораблями прибывает на Готланд, предположительно высадившись в этом самом месте, где мы видим старую мельницу, большой деревянный крест и серую каменную часовню и где дует такой сильный ветер, что все сразу же надевают куртки. Легенды говорят, что Олаф провел здесь зиму, а потом направился в Новгород. Проведя на Руси некоторое время, Олаф то ли заскучал, то ли получил письма от друзей и родных и, попросив помощи у русских князей, снова отправился завоевывать Норвегию. Тамошние викинги, однако, не спешили расставаться со своими богами и владениями и встретили его во всеоружии, разгромив в ходе знаменитого сражения. В итоге Олаф был убит, но тут же стал вроде как мучеником, на его могиле начали происходить чудеса, и очень скоро Норвегия окончательно стала христианской. По крайней мере, так гласит легенда.