Мы сидим какое-то время на камнях в середине узора: у каждого свое представление о его центральной и конечной точке, так как пути у всех получились несколько разные. Вскоре все возвращаются к своим делам, а я все еще сижу на камне, пытаясь осознать себя и мир в этих новых открывающихся отсюда перспективах. Постепенно начинаю распутывать клубок, и без такого опытного проводника, как Хуанма, это получается не сразу: я то и дело оказываюсь в петле. Кажется, что я уже рядом с выходом, но тропа идет в другую сторону, и спустя несколько минут я опять оказываюсь в центре, откуда приходится начинать все сначала. Стараюсь не мухлевать и честно выбираю маршрут, пытаясь разглядеть очертание тропы там, где разбросаны камни. Петля за петлей, шаг за шагом клубок все-таки распутывается, и я наконец добираюсь до выхода. Склоняюсь в благодарности к лабиринту. Если мне так сложно было из него выбраться, то злые духи и темные силы уж наверняка остались заточенными внутри и не скоро еще вырвутся наружу… Но где-то за горизонтом все еще маячит огромный металлический монстр, о котором говорила Нонти. На него не действует магия древних рыбаков, он недостижим для африканских шаманов. Он бесчеловечен и всемогущ, он знает только язык цифр, он ест только деньги и власть… Кто мы, как не муравьи под его стопами? Хотя если мы больше не знаем границ возможного, то и границы невозможного для нас неясны. Если муравей поверит в себя и решит одолеть великана, не ограничивая себя ложным знанием возможного и невозможного, кто знает, на что он окажется способен тогда? Никто не знает. Великан создан нашей культурой, и это нам самим, людям, предстоит разбираться с ним, насколько бы несоизмеримы ни были наши масштабы. Разбираться с ним и с хаосом, который наступит, когда великан упадет…

После завтрака у костра (костры разводить запрещено, но нам все же кажется, что можно) мы встречаем восходящее солнце, поздравляем друг друга с новым утром и окончанием путешествия и укладываемся кто куда. Я брожу мимо Эрика, занявшего мою пенку, и не знаю, куда приземлиться. Начинаю раздумывать о еловых ветках, лапнике, который иногда используется в качестве подстилки, но не хочу ломать зеленые ветви. И тут взгляд мой натыкается на низкую сосну, растущую среди камней у дороги, с большой разветвленной нижней ветвью, стелящейся почти у самой земли и напоминающей ковер из мягких и теплых зеленых иголок, под которым располагается еще один — старый, но тоже мягкий коврик из опавших и уже пожелтевших игл. Я достаю свой спальник, залезаю в него и ложусь на эту природную постель, приготовленную тут не знаю уж для какого гостя. Голова моя ложится на ветвь, находя место, по форме ей соответствующее. Ветвь пружинит и поэтому не кажется твердой, теплые лапы сосновых иголок смягчают и надежно защищают спину от холода. Не знаю, радо ли дерево моему появлению тут, но я — точно рад и, надеюсь, мое пребывание здесь на протяжении нескольких часов не причинит никому никакого вреда. Так, в буквальном смысле, в объятиях сосны, я засыпаю глубоко и надолго, просыпаясь, когда солнце уже пылает вовсю…

После всего, что произошло вчера вечером, остальные события конференции экопоселений в Ансбаке отступили для меня как бы на второй план. Точнее, они были как раз перед глазами — происходили мастер-классы, выступления и обсуждения, вечная болтовня, музыка, улыбки и вежливые слова, а вот сам я скорее переместился на второй план и крутился где-то в параллельных, скрытых потоках, в основном внутренних, но иногда пересекающихся с другими людьми. Весь день был посвящен осмыслению полученного опыта и раскладыванию его по полочкам. Вечером я подошел к Чарльзу Эйзенштейну и отнял его у рыжеволосой девушки для того, чтобы побеседовать, как мы и договорились вчера. По пути я зацепил Алису, и вот мы идем втроем по дороге из сосновых иголок, ведущей к маленькой лесной чайной, самой, наверное, маленькой и немноголюдной локации в Ансбаке. По дороге я рассказываю Чарльзу о своих исследованиях критики цивилизации, о Ганди, Толстом, о Теде Качинском, Джоне Зерзане и Деррике Дженсене. Чарльз говорит, что написал какую-то из своих статей или книг специально, чтобы поспорить с Дженсеном и что примитивисты типа Зерзана соревнуются в том, чтобы определить, когда же был тот самый ранний неправильный шаг человечества. «Уж не тогда ли, когда одноклеточные впервые решили объединиться в многоклеточный организм?» — шутит над ними Чарльз. Основную историю я приберегаю, чтобы спокойно рассказать ее, когда мы окажемся на одной из медитативных чайных полянок, разбросанных среди сосен.

Низкое солнце прорезает оранжевыми лучами сосновый лес, и мы садимся за низкий чайный столик на какие-то бревнышки или просто на мох. Алиса достает термос с чаем из трав и шиповника, мы молчим некоторое время, слыша, как ветер играет на подвешенных где-то неподалеку колокольчиках. Я начинаю рассказ. Чарльз — большой любитель историй, и моя история прямо связана с его вчерашним выступлением на тему другой казуальности, синхроничности, причудливых взаимосвязей причин и следствий. Также эта история связана с темой войны и насилия, с темой, которой будет посвящен фестиваль на Готланде, организуемый Алисой и ее единомышленниками. «Поэтому я надеюсь, что история эта будет вам интересна, и, после того как вы ее услышите, я бы хотел узнать, что вы думаете об этом. У меня пока больше вопросов, чем ответов…» — сказал я в качестве предисловия.

Солнце село, и Алисе нужно идти по каким-то делам. Она благодарит за интересную историю, оставляет нам термос с чаем и уходит.

— Мною события прошлого вечера воспринимаются как театр, — говорю я после некоторого молчания. — Театр, в котором мне отведена была роль зрителя, а перед моими глазами проигрывалось представление. Но была ли у этого представления какая-то цель? Вот о чем я себя спрашиваю… Когда я думаю об этом, я вижу в этом странном представлении два явных послания. Первое сообщает о состоянии мира, в котором мы живем, о войне и насилии, о страданиях и боли. А второе явно сообщает мне о том, что мир устроен совсем не так, как мы привыкли себе его представлять, что по крайней мере в некоторые моменты события перестают подчиняться простым причинно-следственным связям, и происходит как бы разрыв привычной нам казуальности. Я и раньше замечал это, уже давно видел подтверждения этого в своей жизни, но впервые мне было показано это так явно и концентрированно, так, я бы даже сказал, нарочито. Не совсем даже реалистично, как-то наигранно и преувеличенно, как в театре обычно и происходит. И последний и главный вопрос, которой у меня есть по поводу этой истории: почему это вообще случилось? Кто или что показывало мне этот странный театр? Был ли это я сам, мое подсознание, которое сформировало реальность так, как формирует сны по ночам? Или это «африканские предки», о которых вещала Нонти, направляли события так, чтобы я попал на их церемонию? Или что это вообще было, почему началось и почему прекратилось?

Чарльз молчит, играя прутиком в песке и иголках.

— Мне уже тоже пора идти, — говорит он. — Но я хотел бы кое-что сказать по поводу этой истории. Во-первых, спасибо. История действительно интересная. Во-вторых, касательно твоих вопросов… Почему это произошло? Кто это сделал? Какая у этого цель? Ты ведь знаешь об этих странных узорах на полях, которые вроде как инопланетяне сделали? — Я кивнул в знак того, что слышал об этом. — Так вот, кто-то считает, что это и впрямь сделали инопланетяне. Кто-то считает, что это сделали какие-то люди для развлечения, чтобы просто пошутить. Но в любом случае все, кто думают об этом, считают, что это произошло по каким-то причинам, что кто-то эти круги и узоры сделал. А я думаю: почему бы им не появиться самим по себе? Почему мы всегда говорим, что что-то должно иметь причины? Иногда события могут просто случиться, нас не спрашивая, просто так, без причин. Я не знаю, так ли это, но я бы рассматривал и такую версию… Я знавал одного физика, который работал в Церне, и он мне рассказывал, как с течением времени менялись результаты экспериментов с субатомными частицами. То есть прошло несколько лет, они повторили тот же эксперимент, который делали несколько лет назад, но результаты его были уже другими. Тогда они обратились к старым данным, чтобы показать научному сообществу этот парадокс, и что они обнаружили? — Чарльз улыбался, глядя куда-то в сторону. — Старые результаты были такими же, как и новые. То есть все они помнили, не сговариваясь, что результаты прошлых экспериментов отличались от нынешних и что это было зафиксировано в собранных данных, а теперь — собранные ими же данные отличались от их воспоминаний об этих экспериментах. Как будто кто-то подменил данные, хотя эту возможность они исключали. В итоге они сами стали сомневаться в собственной памяти, и как-то стало не принято говорить об этом вслух. Но про себя каждый из них помнит, что старые данные необъяснимым образом изменились, чтобы соответствовать новой серии экспериментов…