Чжичунь, будучи последним творением Всеслышащего, тесно связанным с гаошань, завороженно слушал рассказ, выглядывая из-за пазухи Янь Цюшаня.

– Бедствие, – вздрогнув, невольно буркнул он.

Шэн Линъюань окинул куклу взглядом.

Этот Чжичунь был ни рыба ни мясо, характером кроткий, а еще слишком сентиментальный. Но в важных вопросах он, вопреки ожиданиям, выхватывал самую суть.

Свежие цветы, вышитые на парче, масло, кипящее в бушующем пламени… именно так и начиналось бедствие гаошань.

– Духи сосудов были их предками, и, безусловно, не могли позволить чужакам их использовать. Но алчность вскружила гаошань головы, и в конце концов нашлись умники, которые открыли новый способ ковки оружия.

– Вы имеете в виду «умерщвление живого»?

– Да. Они стали жертвовать не только собой, но и другими. Первыми несчастными, пострадавшими от этого зверства, стали никому не нужные, слабоумные и искалеченные дети. Вскоре они обнаружили, что свойства этих духов оружия были столь же жалкими, как их изначальные тела, и переключились на детей из бедных семей и на полукровок, у которых и клочка земли своего не было. Подобные действия дурно влияли на гармонию Неба и Земли и вызвали бурное недовольство среди русалок: те перестали давать гаошань кровь для ковки орудий. Тогда гаошань, ослепленные жаждой наживы, начали истязать и мучить русалок, забирая у них кровь силой. Правду сказать, в самом начале многие из них выступали против подобных убийств, считая новый способ темным искусством. И поскольку жертва, приносимая кузнечному горну, больше не была добровольной, духи наполняли оружие неистовой злобой, и тому, кто его выковывал, приходилось подавлять их собственной духовной силой. Малейшая ошибка – и грозное творение восставало против своего же создателя. Когда гаошань начали жестоко истреблять русалок, они обнаружили, что в их крови текла отрава-чжэнь, которая сводила опасность на нет, и с тех пор смертоносное оружие перестало представлять опасность. – Шэн Линъюань холодно усмехнулся. – Со временем тех, кто выступал против таких убийств, становилось все меньше и меньше, и кровавая ковка стала прибыльным делом.

«Умерщвление живого» ради создания оружия больше не считалось темным искусством, ведь «темным» называют искусство, что губит не только других, но и тебя самого. А если ты вредишь другим, но не себе, из «темного» оно превращается в «величайшее».

Новый способ позволил производить столь драгоценных духов сосудов в поразительных масштабах, а разные изначальные тела наделяли оружие разными свойствами.

Из тел русалок, кроме уже упомянутой отравы-чжэнь, добывали еще и русалочий жир, за один лян которого можно было выручить сотню лян золота. А их жемчуг был еще большим сокровищем.

Эти огромные рыбины, в изобилии водившиеся на родине гаошань, с головы до хвоста были настоящим сокровищем. Впору налаживать промысел: и потомкам благо, и государству польза.

Начальник Хуан слегка кашлянул.

– Я человек несведущий, ничего в этом не понимаю, поэтому спрошу… Как нам следует классифицировать русалок? Если бы, допустим, их клан дожил до наших дней, то кем бы они сейчас считались? Дикими животными? Конечно, я не хочу показаться невежливым, да и животных тоже нельзя просто так убивать…

Янь Цюшань, Чжичунь и Сюань Цзи, недолго думая, заговорили наперебой.

– Они не животные, – возмутился Чжичунь, испытывая сострадание к себе подобным.

– Во всяком случае, они похожи на людей, поэтому у нас с ними должны быть равные права, – строго высказался Янь Цюшань.

– Это живые существа, – добавил Сюань Цзи.

Начальник Хуан промолчал.

Он так и не понял, каково было место русалок в живой природе, но ему стало ясно, что его окружают сплошные борцы за равноправие.

Один Шэн Линъюань понял, что тот имел в виду. Сохраняя хладнокровие, он ответил:

– Весь клан русалок был истреблен еще до начала Великой междоусобицы. Ни одной живой русалки я не видел. Но даже если бы их род и продолжился, сегодня они, вероятнее всего, стали бы источником крови для «особенных».

Начальник Хуан, задумавшись на мгновение, спросил:

– А что было потом?

– Говорят, гаошань разгневали богов, те заклеймили их как грешников и изгнали из дворца Байюй. И хотя последующие правители клана хотели построить новый дворец в мире людей, они из года в год отправляли своих подданных в море на поиски утраченной родины. Но им так и не удалось вернуться домой. – Шэн Линъюань сделал паузу. – Некогда люди сочувствовали гаошань, но я с этим не согласен: будь изгнание наказанием за грех, почему их жертвы, русалки, тоже оказались в мире людей? В этом нет никакого смысла.

После секундного раздумья Янь Цюшань заметил:

– Идея «изгнания» и правда довольно странная. Если бы в мире действительно существовали божества, способные «изгнать» целый клан, то предки гаошань не могли не испытывать к ним благоговейного трепета. И почему они прожили столько лет во дворце Байюй, прежде чем их народ был сурово наказан?

– Поэтому существует еще одна версия, которая гласит, что после того, как гаошань и русалки рассорились, те разрушили дворец Байюй при помощи некоего запретного искусства, – продолжил Шэн Линъюань. – Кстати говоря, та чешуйка, свалившаяся с тела Хэ Цуйюй, хранила в себе шум морских волн. Еще я различил в этих звуках песню на русалочьем языке, восхвалявшую дворец Байюй…

В этот момент они как раз прошли узкий тоннель и очутились в зале, заваленном трупами.

Жертвенные письмена, прежде покрывавшие зал от пола до потолка, бесследно испарились, но тело полуженщины-полузмеи и жуткие останки жертв никуда не делись. Начальник Хуан и его люди, спустившиеся сюда впервые, вытаращили глаза и раскрыли рты от ужаса.

Диковинная чешуйка упала неподалеку от змеиного хвоста, и Шэн Линъюань уже было собирался подойти к ней, как вдруг его остановил Сюань Цзи.

– Ничего страшного, – старый демон похлопал его по руке, притворившись, что не заметил, как Сюань Цзи вздрогнул от его прикосновения. – Меру я знаю.

Вооружившись фонариком, Янь Цюшань тщательно осмотрел помещение.

– Я видел жертвенные письмена, товарищ записал их в телефоне…

Шэн Линъюань покачал головой.

– Их стерло пространственно-временным вихрем. Те надписи в большинстве своем были связаны со временем.

Янь Цюшань, опомнившись, вынул из кармана искореженный секундомер Чжан Чжао.

– Это вещь моего товарища, вы с ним знакомы – тот молодой человек, который может останавливать время на секунду… Это все, что осталось от его секундомера. Сам он до сих пор не пришел в себя. Я попросил проверить предмет: аномальная активность в нем столь мала, что ее практически невозможно обнаружить. Возможно ли, что это тоже как-то связано со временем?

Чжан Чжао был представителем специфической линии – собственно, это была даже не линия, а общность всех, кого нельзя было отнести ни к одной из существующих родословных. Можно сказать, секундомер и был его способностью, и из вежливости никто не просил разрешения на него взглянуть. Сюань Цзи с первого взгляда понял, что с ним что-то не так:

– Он точно унаследовал его от предков?

То, что в семье Чжан Чжао из поколения в поколение передавался секундомер с цифровым дисплеем, было по меньшей мере сомнительно.

– Секундомер, похоже, обладает свойством изменять свой внешний вид. Раньше он принадлежал матери Чжао, моей старшей коллеге, она пожертвовала собой на передовой… В ее руках он выглядел как обычные механические часы устаревшей модели. После ее смерти они вдруг перестали заводиться, а потом, спустя сорок восемь часов, и вовсе превратились в камень. Когда я передал часы ее сыну, они сначала слились с его ладонью, а через несколько лет, когда его способности пробудились, вещица, словно увидев солнце на небе, превратилась в электронный секундомер.

Шэн Линъюань и Сюань Цзи переглянулись.

Неодушевленные предметы не могут менять облик, когда им вздумается. А этот смог выбрать себе хозяина, да еще и подстроиться под его предпочтения…