* * *

Каминьский пришёл вечером и положил на стол пачку переводов.

— На некоторое время мне лучше здесь не появляться.

Руднёв отложил очки.

— «Лучше» — это ваше решение или вам уже объяснили, что оно должно стать вашим?

— Пока только спрашивали, у кого бываю и чем зарабатываю. Но вопросы были достаточно подробные, чтобы я понял направление.

Он говорил спокойно, однако пальцы слишком крепко держали край стола.

Я сразу подумал не о нём. О тетрадях. О моей крови. О письмах. О комнате, где старый врач, бывший фельдфебель и ссыльный поляк читают иностранные медицинские статьи и хранят записи, которые при поверхностном взгляде способны заинтересовать кого угодно.

— Наш дом называли?

— Я сам назвал. Не видел смысла врать о том, что легко проверить.

— И что сказали?

— Что перевожу доктору Руднёву медицинские статьи за плату. Что вас знаю как хозяина дома и бывшего военного. Что политических разговоров здесь почти не бывает, если не считать ваших регулярных замечаний о чиновниках как о природном явлении.

Руднёв кашлянул, скрывая улыбку.

— Какие ещё вопросы?

— Интересовались, какие именно статьи. Я назвал несколько заголовков. Про кровь тоже.

Мне это не понравилось.

— Про наши записи не говорили?

Каминьский посмотрел прямо.

— Я не знаю ваших «наших записей». У меня есть листы, которые Алексей Матвеевич даёт переводить. Остальное меня не касается.

Он ответил без паузы, и именно поэтому я поверил. Но первая мысль всё равно была простой: прекратить встречи, спрятать бумаги, оборвать всё, что могло привлечь внимание.

Руднёв сказал раньше, чем я успел открыть рот:

— Переводы будете делать дома. Передавать через Фёдора, если он согласится. Платить станем как прежде. Если почувствуете, что даже это опасно, скажете сами.

Каминьский нахмурился.

— Алексей Матвеевич, неприятности могут быть не только у меня.

— Могут. Но вы выполняете работу, я её оплачиваю, тайных обществ мы здесь не учреждаем. Если кто-нибудь захочет спросить, зачем старому врачу иностранные статьи по медицине, я отвечу. Даже с удовольствием — обычно никто не хочет слушать так долго.

После ухода Каминьского я закрыл дверь и повернулся к Руднёву.

— Вы опять решили за всех.

— Нет. Я решил за себя: продолжу покупать переводы. Вы вправе запретить ему входить в вашу половину дома. Анна вправе не пускать его во двор. Фёдор вправе отказаться носить бумаги. Каминьский вправе прекратить работу. Видите разницу?

— Вижу. Но если сюда придут с обыском, разница никого не заинтересует.

— Тогда проблема не в Каминьском. Проблема в том, как мы храним то, чего действительно нельзя показывать.

Я посмотрел на шкаф.

— Может, вообще уничтожить?

В комнате стало тихо. Я сам услышал, насколько легко произнёс это слово.

Руднёв ответил не сразу.

— Если придётся выбирать между бумагами и людьми — сожжём. Без колебаний. Но уничтожать двадцать лет работы заранее только потому, что кто-то задал Каминьскому вопросы, я не буду.

— Это не просто работа.

— Именно. Поэтому и не будем вести себя так, будто страх уже равен опасности.

Он помолчал и добавил:

— Мы всю жизнь что-нибудь прячем. Ваше происхождение. Симбиота. первые самородки. Опыты. Если начать заранее уничтожать всё, что может вызвать чей-то вопрос, в конце останется пустой дом и два очень осторожных идиота.

— Один идиот. Второй старый и мудрый.

— Не льстите. Я ещё помню, как вы притащили первый самородок и три дня ходили с лицом человека, который лично изобрёл золото.

Напряжение ушло, но тетради мы всё-таки перенесли. Кочетов сделал двойное дно в старом шкафу, не задавая лишних вопросов. Обычные медицинские записи хранились отдельно. Материалы по симбиоту собрали в одном месте так, чтобы при настоящей опасности их можно было уничтожить быстро.

Мне было тяжело даже представить это. Не из-за науки. В этих тетрадях лежали двадцать лет нашей общей жизни: Щеглов, первые догадки, ошибки, люди, которых мы не сумели спасти, и те редкие случаи, когда хотя бы поняли, почему сделали неправильно.

* * *

К весне хозяйство окончательно перестроилось. Мы больше не были людьми, которые вот-вот разбогатеют на следующей золотой находке. Мы стали крепким местным делом: мастерская ремонтировала инструмент и делала металлические детали, кожевники шили простые вещи для перевозчиков и старателей, склад обслуживал город и часть восточных заказов. Доход уменьшился по сравнению с лучшими годами, зато перестал зависеть от одной дороги и одного сезона.

Анна фактически держала большую часть расчётов. Кочетов — людей и грузы. Я занимался крупными договорами, покупками и теми переговорами, где требовалось либо упрямство, либо способность несколько часов слушать чужое упрямство.

Однажды я поймал себя на том, что три дня не спрашивал, сколько денег лежит в кассе.

— Стареете, — сказала Анна, когда я признался.

— Все сегодня решили отнять у меня молодость?

— Нет. Вы просто начали доверять другим людям.

Эта формулировка понравилась мне больше.

Дом тоже изменился. Дети Анны выросли настолько, что спорили уже не о месте ближе к печи, а о работе, деньгах и будущих семьях. Во дворе появились новые лица. Кто-то женился, кто-то съехал, кто-то возвращался после поездок уже с собственными детьми. Мы давно перестали быть случайной компанией, которую собрали служба, пожар и нехватка денег.

Это стало семьёй. Не той, которую я представлял когда-то в другой жизни, но достаточно настоящей, чтобы слабость одного человека замечали все.

Руднёву никто не объявлял общий режим заботы. Дом просто подстроился. Анна зимой ставила его место ближе к печи. Кочетов без разговоров забирал тяжёлую сумку, если Алексей Матвеевич собирался куда-то идти. Фёдор всё чаще приходил за диктовкой домой, чтобы доктор не ехал в госпиталь. Никто не обсуждал это на совете. Каждый просто делал чуть больше там, где Руднёв стал делать чуть меньше.

Тогда я впервые по-настоящему понял, что Анна говорила несколько лет назад. Дом держался не на моих деньгах и не на моей силе. Его держали люди, привыкшие подставлять плечо раньше, чем их попросили.