Я перестал спрашивать, удобно ли ему. Подкладывал под бок свёрнутую попону, прежде чем он успевал лечь, оставлял кружку там, где можно дотянуться, не поднимаясь. Иногда помогало. Иногда он всё равно полночи не спал, и я лежал рядом, слушал его осторожные движения и не знал, что ещё сделать. Чем сильнее я старался помочь, тем яснее чувствовал собственную бесполезность; раздражение росло, главным образом на себя, но почему-то доставалось ближайшему узлу, который никак не желал развязываться.

За одним из уездных городов дорога свернула между перелесками: слева тянулось открытое поле, а справа под снегом скрывалась придорожная канава. Передние подводы спустились в ложбину благополучно. Последняя, с нашим лекарским сундуком, взяла чуть в сторону. Я услышал треск и обернулся. Под лошадью провалилась корка, передние ноги ушли в снег. Она дёрнулась, оглобля стукнулась о ствол, и сани легли набок. Семёна выбросило вперёд; сундук скользнул за ним и тяжело ухнул в сугроб. Пока я добежал, Кочетов уже вскочил и тянул оглоблю на себя. Лошадь билась, хрипела, пыталась встать. Возница держался за висок. Кровь стекала ему между пальцев.

— Семён, назад!

— Мы сейчас поднимем…

— Отойди от ног. К лекарю иди.

Я перехватил повод у самых удил и постарался удержать лошадиную голову. Мокрая морда толкалась мне в плечо, пахло потом и горячим дыханием. Зверь испугался так, что не различал ни голоса, ни рук. Стоило ослабить повод, как он снова рвался вверх, затягивая под себя ремень. С другой стороны подполз Климов с ножом.

— Где резать? — спросил он возницу.

— Она не моя. Хозяйская…

— Потому и спрашиваю. Покажи, где меньше испортим.

Тот опустился рядом и ткнул окровавленным пальцем. Павел завёл лезвие под кожу. Лошадь опять рванулась; я упёрся сапогом в оглоблю, почувствовал, как потянуло плечо, и тут же подался вперёд. Силы удержать её у меня хватало. Только лошадиная челюсть от этого крепче не становилась. Ремень лопнул. Освобождённая лошадь забарахталась, мы отступили, дали ей выбраться на утоптанное. Климов едва успел отдёрнуть больную ногу. Руднев, прижимавший тряпицу к виску возницы, выругался так, что тот перестал стонать.

— Павел! Я для чего тебе колено перевязываю?

— Так ведь не задела.

— Это ты ей потом спасибо скажешь. Сядь!

Сундук вытаскивали вдвоём с Семёном. Я мог бы справиться один, но не хотел выяснять, выдержат ли примерзшие ручки. Обвязали его верёвкой, раскачали, вытащили на край дороги. На крышке появилась трещина. Внутри тихо звякнуло стекло, и возница побледнел ещё сильнее.

— Я ведь господина… — Он назвал владельца подводы, запнулся, торопливо добавил чин. — Он спросит. И за сбрую спросит. Вы уж скажите, как случилось. Чтобы не на меня одного.

От перечисления имени, чина и человека, которому предстояло со всем разбираться, на меня вдруг пахнуло девяностыми. Двадцатого века, разумеется. Ещё не разобрались, кто куда ехал, а уже необходимо выяснить, кто за кем стоит и чья «крыша» будет рассматривать претензии. Только этот парень не запугивал меня знакомствами. Он сам боялся хозяина и пробовал заранее объяснить, кому принадлежит вместе с лошадью. ОСАГО здесь, понятно, не предусматривалось. Виноватых определяли без моего участия, а разбитое стекло и разрезанный ремень всё равно кому-нибудь предстояло оплачивать.

— За склянки сколько? — спросил возница у Руднева.

— Ещё не знаю. Сперва до жилья доберёмся.

Я хотел сказать, что с парня и без того хватит. Климов, стоявший рядом, тихо тронул меня за локоть.

— За лекаря скажешь, за хозяина не обещай. Тот за ремень вычтет. Или за оглоблю. Что захочет, то и припомнит.

Я посмотрел на разрезанную сбрую и придержал язык. Тимофею понравилось бы. Мне — не особенно. До следующего двора добрались уже в сумерках. Климов правил повреждённой подводой; возница шёл рядом, время от времени проводя ладонью по лошадиному боку. Я сидел возле Руднева. Его начало трясти, и он объявил, что дело в сквозняке. В открытых санях посреди зимнего поля сквозняк, надо признать, имелся. Спорить я не стал, только натянул край полушубка ему на колени и попросил не снимать рукавицы.

Хозяин постоялого двора сначала велел убрать поклажу с прохода, потом разрешил внести её обратно. В длинной бревенчатой избе было тесно. Под низкими полатями сушились сапоги, возле печи лежали двое торговых людей. Женщина в дальнем углу кормила ребёнка, прикрывшись развешанным кафтаном. Солома у двери почернела от мокрых ног, из щели под порогом тянуло холодом. Я помог Рудневу снять отсыревший полушубок. Он попытался отмахнуться, зацепился рукавом и сердито замер, пока я освобождал руку. Сундук открыли у печи: оконного света уже не хватало.

Разбились две склянки. У третьей вылетела пробка, содержимое ушло в упаковочную тряпицу. Алексей Матвеевич перебрал осколки, выложил уцелевшее, опять посмотрел на мокрую тряпку. Возница стоял рядом, мял шапку.

— Лошадь напоена? — спросил я.

— Напоена.

— Поешь тогда.

Он качнул головой в сторону сундука. Я посмотрел на Руднева и вдруг испугался: сейчас скажет сгоряча, а потом уже не заберёт назад. Лекарю было больно, он замёрз, потратил последние силы на чужие раны. Я сам в таком состоянии говорил вещи и похуже. Алексей Матвеевич отложил осколок.

— Не держу я с тебя за склянки. Отнёс бы на руках — тоже уронить мог. Ступай, поешь.

Возница переспросил одними глазами.

— Иди, иди. Завтра понадобится лошадь — приведи. Сегодня хватит.

Парень поклонился, отступил к двери. Я закрыл сундук и выдохнул. Руднев заметил.

— Не смотри так. Жалко мне. Дорогая была вещь.

— Знаю.

— И спина болит.

Он сказал это просто, впервые за много дней не заменив боль ни духотой, ни холодом, ни чужим храпом. Я принёс тёплой воды и остался рядом, пока он пил из кружки, обхватив её обеими руками. Моё плечо после возни с лошадью уже почти отпустило. К утру я, скорее всего, забыл бы о нём. Алексей Матвеевич завтра снова долго сидел бы, прежде чем встать. Мы одинаково промокли, одинаково замёрзли, а расплачиваться ему приходилось совсем иначе.

Глава 2

Дороги и направления

Дорога в Сибирь, февраль — май 1816 года

В тот вечер, уже на постоялом дворе, выяснилось, что от аварии мы пострадали сильнее, чем думали. Семён распорол локоть и весь остаток пути скрывал это, прижимая рукав к боку. Признался перед ужином, только когда я заметил кровь.

— Что ж ты молчал?

— Так и без меня… — Он покосился на сундук. — Вон сколько.

— Тебя ещё не хватало записать вместе со стеклом! — вскинулся Руднев. — Сюда садись. Рукав снимай осторожно.

Руднев ругал его громко, однако присохшую ткань отмачивал терпеливо и не позволял мне торопиться с водой. После перевязки велел поставить Семёну вторую миску похлёбки. Сам до своей едва дотронулся. Ночью я долго слушал, как вокруг дышат чужие люди. За стеной лошадь стучала копытом, ребёнок пару раз начинал плакать и затихал. Когда кто-нибудь вставал, приходилось убирать ноги, чтобы пропустить его к двери. Нападения не было, не прозвучало ни одного выстрела; мы всего лишь съехали с колеи, но едва не остались без лошади, лекарств и здоровой руки у Семёна. Я раньше думал о переезде как о промежутке между двумя важными событиями. Теперь этот промежуток требовал от меня всего внимания, какое находилось.

Утром дал вознице несколько монет на ремонт сбруи. Он поблагодарил, отошёл и немедленно пересчитал. Я успел обидеться. Хорош поступок: дал человеку деньги и уже сочиняю, как именно ему следует радоваться. Парню перед хозяином отчитываться, а мне хочется красивого прощания. Я отвернулся, чтобы не мешать ему считать, и пошёл помогать Климову с поклажей.

* * *