Annotation
Я пережил войны с Наполеоном и дослужился до фельдфебеля, хотя давно должен был лежать в земле. Мой незваный пассажир раз за разом восстанавливал тело, требуя взамен пищи и времени. Я называю его симбиотом, потому что так легче верить, что он на моей стороне.
Теперь нас с полковым лекарем Рудневым ждёт Сибирь. На новом месте придётся служить, искать заработок и договариваться с людьми, которым нет дела до наших планов. А ещё — найти способ передать то, что однажды спасло меня.
Руднев стареет, и времени на догадки остаётся всё меньше. За плечами у нас война, впереди — опыты, ради которых мы рискуем всем, что успеем построить. Но прежде чем предложить другу спасение, мне стоит ответить хотя бы на один вопрос: что именно я собираюсь ему передать?
Эхо симбиота. Том II. Чужая жизнь
Пролог
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Глава 19
Глава 20
Послесловие автора
Эхо симбиота. Том II. Чужая жизнь
Пролог
В 1803 году я очнулся в промёрзшей бане, где меня уже приготовили к похоронам. Последнее, что я помнил до этого, — больничная палата в двадцать первом веке и собственные попытки вдохнуть. Теперь у меня было чужое тело, крепостная деревня за порогом и жизнь, к которой никто не оставил инструкции.
Потом были рекрутчина и войны с Наполеоном. За двенадцать лет я дослужился до фельдфебеля, научился выживать и не раз убедился, что одним моим умением дело не ограничивается. Во мне обитал незваный пассажир, который залечивал раны, менял тело и требовал за свою работу столько еды, что порой становилось страшно. Я называл его симбиотом, хотя о его происхождении и возможностях знал ненамного больше, чем в той бане.
Сам я выкарабкивался, а товарищей продолжал хоронить. Когда умирал Щеглов, мы с лекарем Рудневым уже думали о передаче, но между догадкой и попыткой на живом человеке лежало слишком много неизвестного. Тогда мы не решились. Теперь я всё чаще замечал, как Алексей Матвеевич придерживает поясницу, поднимаясь со скамьи, и понимал, что бесконечно откладывать этот разговор не получится.
К концу 1815 года война закончилась. Тимофей оставался с Марилей, а мы собирались в Омск. Предстояло продолжить службу, найти жильё, придумать, как заработать на наши замыслы, и наконец взяться за дело, ради которого затевался переезд. Мне хотелось верить, что после стольких походов с мирной жизнью я как-нибудь справлюсь.
Руднев перебирал книги и строил планы, иногда увлекаясь так, что я снова видел перед собой прежнего полкового лекаря. Потом он снимал очки, тёр уставшие глаза, и я торопливо отворачивался к своим вещам. Очень уж легко было обещать себе, что времени у нас достаточно.
Что нас ждало в Сибири, одному Богу было известно. Я собирался помочь человеку, которому доверил свою тайну, и надеялся, что мой пассажир позволит это сделать.
Только за все эти годы я так и не понял, кого он на самом деле старался сохранить — меня или себя.
Глава 1
Приказ на восток
Польша — дорога на восток, январь — февраль 1816 года
С утра мы укладывали всё, что Руднев собирался увезти с собой. В лекарской палатке громоздились свёртки, книги и дорожные пожитки; между ними приходилось протискиваться боком. Вчера Алексей Матвеевич уверял, что имущества у него немного. Сегодня это «немного» заняло два ящика, сундук и ещё часть пола, откуда время от времени доносилось: «Михаил, вот это тоже надо взять». Больше всего хлопот доставляли книги: я уже дважды завязывал верёвку, когда обнаруживался очередной том, без которого ехать в Сибирь, по мнению Руднева, было совершенно невозможно. Тимофей застал меня с последней стопкой в руках и, не дожидаясь объяснений, предложил:
— Давай помогу. А то вы так до лета собираться будете.
Мы пристроили оставшееся, и он стянул ящик своим ремнём.
— Всё равно до нового места раз десять переложите. Где растрясёт, где намочит, где лекарю нижняя книжка понадобится. Не старайся сразу навек устроить.
— Нижняя как раз и понадобится, — подтвердил Руднев. — Только я ещё не решил, какая.
Тимофей засмеялся, а я посмотрел на него с благодарностью: теперь хоть было кому подержать крышку, пока я искал конец верёвки. Когда поклажу начали выносить, я вернулся в нашу комнату за приказом и последними вещами. Бумага лежала на столе. Я снова пробежал её глазами, хотя за вчерашний вечер успел запомнить почти наизусть. Рудневу предписывалось явиться в Омск, мне — сопровождать людей и имущество, а по прибытии поступить в распоряжение местного начальства. Вместе с нами отправляли нескольких нижних чинов после лечения. Людей я толком не знал; о том, кто ждёт нас в Омске, знал ещё меньше.
Пока мы хлопотали о переводе, я представлял себе совсем другое: в Омске у нас появится место для работы и время разобраться с тем, что живёт у меня внутри, а потом мы попробуем помочь Алексею Матвеевичу. Теперь же требовалось довезти самого лекаря, его библиотеку, сундук с препаратами и солдат, у которых после госпиталя далеко не всё пришло в порядок; накормить их, разместить, ничего не потерять и самому по дороге не свихнуться. Хорошо хоть за погоду меня не назначили ответственным.
Я выглянул в окно и увидел, что сани стоят возле ворот, а между ними и домом за ночь намело столько снега, что Кочетов, тащивший первый свёрток, уже развернулся обратно. С этого и пришлось начать: я распахнул створку, поманил возницу и показал на расчищенное место у крыльца. Тот замотал головой, ткнул кнутом куда-то под ноги лошади и принялся объяснять, почему подъехать никак нельзя. Сквозь ветер я разобрал только «тут хорошо». Ему, может, и хорошо, а нам с сундуком что, по горло в снегу барахтаться? Я показал на крыльцо ещё раз. Для убедительности прибавил кулак, потом всё-таки вышел и спросил, что именно мешает. Оказалось, он боялся не развернуться с гружёными санями.
— Развернуться поможем. Подъезжай.
Он ещё поворчал, но лошадь повернул. Словами я добился бы того же, только кулак почему-то вспомнился первым. Оставалось надеяться, что наше знакомство на этом не исчерпывается. Кочетову я велел следить за вынесенными вещами, а сам принял у двери тяжёлый сундук. После второй ходки мне стало жарко, мороз щипал потное лицо, из-под шапки лезли волосы, и всё это время Руднев спрашивал, куда положили футляр, который в конце концов обнаружился у него под мышкой. Одеваться и ехать уже можно было, но я снова зашёл в комнату: поправил узел, заглянул под кровать, снял со стены чужую рубаху и тут же повесил обратно. Её хозяина отправили из полка неделю назад, а я даже не помнил, кому обещал передать эту тряпку.
Тимофей молча подал мне шинель, и, пока я застёгивал её, сказал:
— Мариля не придёт.
Я перестал возиться с ремнём и посмотрел на него.
— Она с тобой уже простилась. Сказала, ещё раз не станет. Да у неё стирка.
— Я не за тем тут хожу.
— Ну, я просто говорю.
Он отвёл глаза. На рукаве, выглядывавшем из-под распахнутой шинели, темнела свежая заплата. Мелкие косые стежки я узнал сразу. Мариля шила аккуратно, только в последнем уголке обычно торопилась и захватывала больше ткани. Мне она тоже чинила бельё; я однажды поддразнил её этим уголком и получил совет зашить следующий самому.
От вида этих стежков во мне шевельнулось что-то мелкое и стыдное. Свято место пусто не бывает: я ещё не уехал, а жизнь Тимофея уже обходилась без меня гораздо лучше, чем моя — без него. Обида была нелепой. Я сам составлял ему прошение о браке, стоял на венчании и радовался, что после стольких лет у него наконец появился дом. Всё это я знал, но всё равно не ожидал, что так быстро почувствую себя лишним рядом с этой заплатой. Тимофей присел на край кровати, заметил на полу пуговицу и поднял её.
