* * *

Летом Руднёв потерял сознание.

Всего на несколько секунд. Мне хватило.

Он сидел за столом и обсуждал с Фёдором письмо одного военного врача. Сначала перестал говорить посреди фразы, потом перо выпало из пальцев, голова медленно опустилась. Я оказался рядом раньше, чем успел решить, что делаю.

Когда он открыл глаза, первое, что увидел, — моё лицо.

— Что произошло?

— Вы потеряли сознание.

— Надолго?

— Несколько секунд.

Он попробовал подняться. Я удержал его за плечо.

— Сейчас даже не начинайте. По нашему договору это как раз тот случай, когда я имею право.

Руднёв хотел возразить, но не стал. Пульс был слабый, неровный; кожа холодная. Через полчаса ему стало лучше, однако оставшуюся часть дня он провёл в постели.

Я привёл другого врача. Для Алексея Матвеевича это оказалось едва ли не унизительнее самого обморока. Он слушал коллегу с тем самым выражением, с которым много лет сам смотрел на больных, обещавших «только сегодня» нарушить все рекомендации.

Врач говорил осторожно: сердце, возраст, переутомление, последствия прежних болезней. Меньше работы, больше отдыха, никаких ночных поездок к пациентам и никаких доказательств собственной молодости при помощи тяжёлых ящиков.

Последнюю фразу он сказал уже после того, как Анна что-то шепнула ему в сенях.

Когда мы остались одни, Руднёв первым поднял руку.

— Даже не начинайте.

— Я молчу.

— У вас опять это молчание, которое заполняет половину комнаты.

— Что хотите услышать?

Он долго смотрел в потолок.

— Что вы не превратите оставшееся время в ожидание моей смерти.

Слово «оставшееся» ударило сильнее самого обморока.

— Сколько?

— Не знаю.

— Год? Пять?

— Михаил, я врач, а не гадалка. Могу через неделю снова потерять сознание и больше не подняться. Могу ещё десять лет действовать вам на нервы. Но после сегодняшнего глупо делать вид, будто времени у нас бесконечно много.

Я отвернулся к окну.

— И что вы предлагаете?

— Для начала перестать смотреть на меня как на следующего больного в очереди.

Я резко повернулся.

— Я на вас никаких опытов ставить не собираюсь.

— Вот и хорошо. Потому что я сейчас не предлагаю ничего подобного.

Он сказал это спокойно, без шутки, и мне стало немного легче.

— Тогда о чём речь?

— О тетрадях. О тех опытах, которые мы уже провели на других людях. Мы слишком долго смотрели на них как на отдельные неудачи. Один больной, другой способ, третья доза, четвёртая болезнь. Я хочу заново свести всё вместе и понять, что повторялось вне зависимости от того, кого мы выбирали.

— Вы же сами несколько лет назад сказали: новых опытов без нового основания не будет.

— И не будет. Я не предлагаю искать добровольца. Я предлагаю сначала понять, есть ли у нас вообще основание кого-либо снова подвергать риску.

— А ваш обморок тут при чём?

Руднёв усмехнулся, но устало.

— Он напомнил мне одну неприятную вещь: разбирать эти записи бесконечно я не смогу. Если я хочу оставить вам после себя не шкаф бумаги, а хоть какое-то понимание, надо заниматься этим сейчас, пока голова ещё работает лучше сердца.

Я ничего не ответил.

— И не делайте из этого прощальную речь, — продолжил он. — Я собираюсь жить. Просто впервые за долгое время предлагаю считать не только деньги, но и время.

Через три дня он уже сидел в кабинете. Ещё через два достал ключ от тайника. Я принёс тетради и сложил на стол не одну, а сразу четыре — по годам и случаям.

Руднёв провёл ладонью по верхней обложке.

— Начнём не с вашего организма.

— Это что-то новое.

— Именно поэтому, возможно, полезное. До сих пор мы почти каждый раз спрашивали одно и то же: что именно в вашей крови, слюне, тканях или ещё чёрт знает где может перейти другому человеку. А давайте сначала посмотрим на тех, кому пытались передать. Что у них было общего? Что отличалось? Когда появлялась реакция? Когда не появлялась вообще?

— То есть опять таблицы.

— Наука, к вашему разочарованию, гораздо чаще состоит из таблиц, чем из красивых моментов с криком «эврика». Вы двадцать лет терпели, потерпите ещё немного.

Мы начали с перечня прежних кандидатов. Возраст. Болезнь. Общее состояние. Группа крови по нашей системе. Предполагаемая совместимость. Способ передачи. Объём. Сколько времени прошло до первых изменений. Были ли изменения вообще. Что происходило в следующие часы и дни.

Руднёв заставлял меня вспоминать каждую мелочь, и впервые улучшенная память оказалась не просто удобством, а почти отдельным инструментом исследования. Я закрывал глаза и видел комнату многолетней давности: цвет кожи больного, положение свечи, то, как тот держал чашку, какая рука дрожала сильнее. Не фотография — я не мог вызвать то, на что тогда не обратил внимания, — но всё замеченное когда-то возвращалось значительно чище, чем должно было.

— Вот это записывайте отдельно, — сказал Руднёв после третьего такого воспоминания.

— Что именно?

— Не симптом. Вашу память. Мы столько лет пользуемся ею как должным и всё ещё не описали, насколько она изменилась.

— Это к передаче какое отношение имеет?

— Может, никакого. А может, прямое. Мы ищем воздействие пассажира на организм и почему-то упорно считаем организмом только мышцы, кости и печень. Мозг тоже ваш орган, Михаил.

Эта мысль мне не понравилась и одновременно показалась очевидной.

— Фотографической памяти у меня нет.

— И слава богу. Я бы тогда вообще перестал с вами спорить о том, что было сказано десять лет назад.

— Вы и сейчас спорите, когда знаете, что я помню лучше.

— Потому что хорошая память не даёт вам права быть невыносимым.

Разговор впервые за несколько дней стал почти обычным.

Мы работали не каждый день и не подолгу. Руднёв сам установил предел: два часа утром, иногда ещё час после обеда. Если уставал — закрывал тетрадь без споров. Я, в свою очередь, перестал спрашивать каждые пять минут, как он себя чувствует. Наш старый договор наконец начал работать в обе стороны.