Его смерть не должна была становиться красивой цифрой в таблице.

Осенью пришло письмо: рукопись Руднёва приняли к рассмотрению с замечаниями.

Он прочитал, положил письмо в ящик и ничего не сказал.

Вечером я нашёл его во дворе.

— Алексей Матвеевич.

— Не сейчас.

Я уже уходил, когда он спросил:

— Михаил, если бы мы знали, что не получится, вы бы согласились?

Я не ответил сразу, но спустя некоторое время мой ответ больше не требовался.

Руднёв кивнул сам себе.

— Вот поэтому следующий раз будет только с человеком, который способен понять цену.

Это правило оказалось гораздо важнее первого.

Глава 8

Два государя

Омск — Петербург, 1825 — 1826 годы

После Петра мы почти год не переливали никому ничего.

Руднёв продолжал работать с кровью, но теперь относился к каждой пробе так, будто она могла встать ночью и спросить, зачем её взяли. Он расширял таблицы, переписывался с врачами, отвечал на замечания редакции. Статью в итоге напечатали — не на первых страницах и не с торжеством, которого я втайне ожидал, а как обстоятельное провинциальное наблюдение.

Несколько писем пришло из европейской части России. Один врач просил уточнить методику. Другой утверждал, что видел похожее, но считал результат следствием свёртывания. Третий прямо написал, что выводы чрезмерны.

Руднёв был счастлив.

— Вас ругают, — заметил я.

— Значит, прочитали.

Его имя действительно начали узнавать. Не в салонах и не при дворе. В узком кругу военных врачей фамилия «Руднёв из Омска» теперь иногда что-то означала.

Это принесло пользу.

К нему стали направлять сложных больных.

И неприятность.

Сложные больные часто имели влиятельных родственников.

Весной 1825 года в госпиталь привезли молодого чиновника из семьи, связанной с областным управлением. Ему было тридцать с небольшим, он пережил тяжёлую горячку и быстро угасал. Отец просил «применить новый способ с кровью», о котором кто-то рассказал.

Руднёв отказался.

— Кровь не лекарство от всего.

Отец предложил деньги.

Руднёв отказался второй раз.

Я потом спросил:

— А если бы он был подходящим кандидатом? Для передачи.

Он долго на меня смотрел.

— Вы уже людей сортируете? По полезности?

Мне не понравилось, что он прав.

Но я не отступил.

— Если мы когда-нибудь добьёмся передачи, человек получит то, чего нет ни у царя, ни у генерала. Долгую жизнь, восстановление, силу. Мы не можем отдавать это первому встречному только потому, что он умирает у нас на столе.

— Значит, дворянин ценнее крестьянина?

— Дворянин может открыть дверь, которую крестьянин не откроет.

— И купец ценнее солдата?

— Купец может финансировать исследования.

— А хороший лекарь?

Я понял, к чему он ведёт.

— Хороший лекарь ценнее обоих.

— Вот теперь мы пришли туда, куда вы хотели с самого начала.

Мы замолчали.

Потому что главным кандидатом всё равно оставался он.

Тем временем. Таганрог — Петербург, ноябрь — декабрь 1825 года

19 ноября по старому стилю в Таганроге умер Александр I.

Император, при котором Россия прошла от поражения под Аустерлицем до Парижа, умер далеко от столицы. Весть о его смерти отправилась на север дорогами, где расстояние само по себе становилось участником политики.

Петербург узнал не сразу.

И вместе с трауром получил вопрос, который, казалось бы, должен был быть решён задолго до смерти государя: кто теперь император?

По обычному порядку престол переходил к старшему из братьев Александра — Константину Павловичу. Но Константин ранее отказался от прав на престол. Документы существовали. Знали о них немногие. Публичного привычного объявления не произошло.

Николай Павлович, младший брат, сначала присягнул Константину.

Государственный совет тоже.

По столице разошлось имя нового императора — Константин I, человека, который находился в Варшаве и не собирался принимать корону.

Письма шли между Петербургом и Варшавой. Константин подтверждал отказ. Николай колебался не потому, что не хотел власти, а потому, что сама законность перехода престола выглядела опасно запутанной.

В эти недели Россия формально жила в странном промежутке: одному государю уже присягнули, но он не правит; другой должен принять престол, но ему ещё не присягнули.

Для тайных обществ, которые несколько лет обсуждали изменение государственного строя, это стало шансом.

14 декабря, в день новой присяги Николаю, на Сенатскую площадь вышли войска, подчинённые участникам заговора.

Кто-то из солдат верил, что защищает законного Константина. Кто-то просто выполнял приказ офицера. Руководители общества хотели заставить Сенат изменить устройство государства, отменить крепостное право, ограничить самодержавие и провозгласить политические преобразования.

Но планы начали рушиться ещё до выхода на площадь.

Назначенный диктатором Трубецкой не пришёл. Переговоры затягивались. Генерал-губернатор Петербурга Михаил Милорадович пытался убедить солдат разойтись и был смертельно ранен. К вечеру Николай приказал применить артиллерию.

Картечь закончила спор быстрее любых манифестов.

В тот день в Омске я ничего этого не знал.

Я сидел у Руднёва и спорил о том, можно ли считать снижение температуры у больного результатом лечения или обычным течением болезни.

Большая история снова произошла без меня.

* * *

Известие о смерти Александра дошло до Омска с запозданием.

Первым был траур.

Потом началась путаница.

Имя Константина прозвучало вполне официально. Кто-то уже пил за нового государя. Через некоторое время пришли другие бумаги.

Я слушал разговоры и чувствовал неприятное узнавание.

— Что с вами? — спросил Руднёв.

— Вы третий день смотрите на приказы так, будто они сейчас укусят.

Я не хотел говорить. Потом всё-таки сказал:

— Будет Николай.

Руднёв замер.

— А Константин?

— Не станет царём. Откажется. Уже отказался, наверное. Потом в Петербурге будет восстание.

Он медленно закрыл дверь.

— Какое восстание?

— Декабристы.

Слово прозвучало бессмысленно.

— Кто?

Я закрыл глаза.

И вот здесь улучшенная память сыграла со мной злую шутку.

Я помнил школьные страницы лучше, чем хотел. Сенатская площадь. Пять повешенных. Пестель, Рылеев, Каховский, Муравьёв-Апостол, Бестужев-Рюмин. Ссылка в Сибирь. Жёны декабристов. Пущин. Трубецкой. Черниговский полк.

Но я не помнил достаточно, чтобы что-то изменить.

Не дату смерти Александра — её я вспоминал с сомнением. Не точный состав заговорщиков. Не адреса. Не способ предотвратить события из Омска.

Я знал финал и почти ничего полезного между началом и концом.

— В Петербурге офицеры попробуют поднять войска, — сказал я. — Проиграют. Пятерых казнят. Многих отправят сюда, в Сибирь.

— Вы уверены?

— Да.

— Когда?

— Сейчас. То есть уже, может быть.

Руднёв долго молчал.

— Вот это, Михаил, и есть настоящее проклятие вашего будущего.

Я хотел возразить.

Не стал.

Весть о событиях 14 декабря дошла позже и сначала выглядела совсем не так, как в учебнике.

Не «восстание декабристов».

«Возмущение».

«Мятеж нескольких частей».

«Злоумышленники».

Официальные формулировки были сухими. Разговоры — наоборот. Одни утверждали, что бунтовщики хотели убить всю царскую семью. Другие — что солдат обманули. Третьи шептали про конституцию, хотя половина не понимала, что именно означает это слово.

Я молчал.

Особенно после того, как начальник штаба при мне сказал:

— Теперь за умниками следить будут внимательнее.

Я сразу подумал о наших тетрадях.