О деньгах после пожара.

О странных поездках.

О статье Руднёва.

О собственном теле, которое к сорока годам выглядело слишком хорошо для человека, прошедшего войны.

Впервые за долгое время я испугался не смерти.

Внимания.

Тем временем. Петербург, июль 1826 года

Следствие над участниками тайных обществ шло несколько месяцев. Допросы, очные ставки, показания, списки, попытки понять не только кто стоял на площади, но кто знал, кто говорил, кто собирался участвовать.

Летом приговоры стали окончательными.

Пятерых — Рылеева, Пестеля, Каховского, Сергея Муравьёва-Апостола и Бестужева-Рюмина — казнили.

Других лишали чинов, дворянства, отправляли на каторгу, поселение, рядовыми в дальние части.

3 июля по старому стилю было учреждено III отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии — орган политического сыска и надзора. Одним из главных людей нового царствования стал Александр Бенкендорф.

В Петербурге государство собирало последствия мятежа в дела, приговоры и новые учреждения.

В Сибири готовились принимать людей, которых эти решения превращали из гвардейских офицеров и дворян в каторжников, ссыльных и солдат.

10 августа первые декабристы добрались до Омска.

* * *

Я увидел их случайно.

Троих мужчин провели через двор крепости под надзором. Они не выглядели героями учебника. Пыльные, уставшие после дороги, в одежде, которая плохо скрывала, что ещё недавно они носили совсем другое.

— Кто? — спросил я у писаря.

— Из декабристов. Коновницын, Цебриков и Фок. Разжалованы.

Я остановился.

Коновницын.

Фамилия что-то цепляла в памяти, но без подробностей. Цебриков — почти ничего. Фок — тоже.

И от этого встреча стала сильнее.

История в школе оставляет несколько громких фамилий. Реальная история привезла в Омск людей, о которых я почти не помнил.

Один из них посмотрел в мою сторону.

Всего секунду.

Ничего не произошло.

Я не подошёл, не назвал будущее, не сообщил, что через двести лет о них будут писать книги.

Через несколько минут их увели.

А я ещё долго стоял у стены.

После 1826 года я окончательно изменил хранение наших записей. Медицинская часть оставалась у Руднёва — чистая, понятная, пригодная для любого проверяющего. Всё, что касалось симбиота, мы переписали отдельно. Один экземпляр спрятали в доме. Второй — в месте, которое знал только я.

— Паранойя, — сказал Руднёв.

— Через сто пятьдесят лет это будет называться резервной копией.

— Звучит не менее безумно.

Но спорить не стал.

Именно в 1826 году к нам пришло первое письмо от богатой купеческой семьи из Томской губернии. Они слышали о работах Руднёва с кровью. Молодой родственник болел чахоткой. Денег у семьи было много, времени — мало.

Руднёв отложил письмо.

Я прочитал ещё раз.

Томская губерния.

На полях купеческий приказчик приписал названия нескольких мест, через которые можно было ехать.

Одно слово ничего мне не сказало.

Второе тоже.

А потом встретилось: Кия.

Я смотрел на него секунд десять.

Что-то шевельнулось в памяти.

Не карта.

Телевизор.

Документальная передача про золото.

Сибирская золотая лихорадка.

Я ещё не вспомнил подробностей.

Но впервые за долгое время будущее подсказало не ответ.

Направление.

Глава 9

Золотая болезнь

Омск — Томская губерния, 1827 год

Слово «Кия» мучило меня почти месяц.

Я знал, что слышал его раньше. Не здесь — в прежней жизни. Где-то рядом стояли золото, Сибирь, купцы и человек, который нашёл россыпь раньше всех. Но память, ставшая удивительно цепкой к тому, что я видел после попадания, не умела вытаскивать из прошлого то, чего я сам когда-то не запомнил.

Это было важное ограничение.

Симбиот улучшал доступ к памяти.

Он не создавал знания.

Я мог часами вспоминать документальную передачу, но если двадцать лет назад смотрел её вполглаза за ужином, подробности не появлялись по требованию.

Осталось несколько обрывков.

Золото в реках.

Чёрный песок.

Внутренний изгиб русла.

Крупные камни.

Трещины в коренной породе.

И странная уверенность, что настоящая сибирская золотая лихорадка вот-вот начнётся.

Письмо купца дало повод ехать на восток, но не сразу. Руднёв сначала отказал семье в обещании чудесного лечения. Потом согласился осмотреть больного, если тот будет доставлен ближе. Купеческие люди ответили, что молодой хозяин слишком слаб для долгой дороги.

— Значит, поедем мы, — сказал я.

Руднёв посмотрел поверх письма.

— Вы вдруг воспылали медицинским рвением?

— Конечно.

Его укоризненный взгляд заставил меня сказать все открыто.

— Там золото.

— Вот теперь верю.

Служба неожиданно помогла. В штаб как раз требовалось передать бумаги и уточнить несколько маршрутов восточнее обычных моих поездок. Я не мог отправиться к Кии как в отпуск — отпусков в моём понимании здесь вообще не существовало, — но мог присоединить частную поездку к служебной части пути.

Руднёв ехать не смог. Зима оставила ему кашель, который долго не проходил, и я впервые настоял, чтобы он остался.

— Значит, больного не увидим, — сказал он.

— Я привезу описание.

— Вы теперь и диагнозы ставите?

— Я умею смотреть, слушать и не обещать.

— Последнее у вас получается хуже всего.

Тем временем. Томская губерния, 1827 год

В это же время в другом месте человек по имени Егор Лесной уже делал то, о чём я только вспоминал.

О нём потом будут говорить по-разному. Старообрядец. Ссыльный. Беглый. Отшельник. Точные подробности его жизни растворятся в пересказах гораздо быстрее, чем золото в песке.

Но одно останется устойчивым: он знал место, где можно мыть россыпное золото, и держал его в тайне.

Купцы Андрей и Федот Поповы, получившие разрешение искать золотые пески в Сибири, услышат о нём именно тогда, когда сами будут тратить огромные деньги на разведку.

Для купца тайный старатель был не романтическим одиночкой.

Он был указателем.

Где один человек находит золото руками, там капитал может поставить десятки работников, канавы, промывочные устройства, обозы и превратить несколько блестящих крупинок в промышленность.

В 1827 году Поповы искали путь к этой тайне.

Егор Лесной до официальной золотой лихорадки не доживёт. Его найдут убитым — задушенным при обстоятельствах, которые так и останутся мутными.

Я тогда не знал его имени.

Но шёл примерно в ту же сторону.

* * *

Первую крупинку золота я потерял.

Это было даже справедливо.

Два дня я ходил вдоль небольших ручьёв и чувствовал себя полным идиотом. В голове звучали уверенные голоса ведущих из будущего: здесь надо смотреть, там надо промывать, золото тяжёлое, оно оседает.

На деле передо мной были вода, песок, глина и тысячи камней.

Лотка у меня не было.

Я заказал у местного мастера широкую деревянную чашу, похожую скорее на неглубокий таз. Он спросил, зачем.

— Песок промывать.

— От чего?

— От песка.

После этого он решил, что лучше не уточнять, а вдруг это заразно.

Первые попытки закончились ничем. Я зачерпывал слишком много. Слишком резко сливал воду. Не понимал, что именно должен увидеть в остатке.

На третий день заметил тяжёлый чёрный песок.

Вот его я помнил.

Не название минералов. Просто картинку из передачи: чёрная тяжёлая фракция остаётся вместе с золотом.

Я промыл осторожнее.

На дне блеснуло.

Маленькая жёлтая точка.

Я наклонился ближе.

Потом плеснул водой не той рукой.