О симбиоте знают двое.

Я и он.

И так будет, пока один из нас жив.

В январе пришла новость, которая обрадовала Алексея Матвеевича почти как повышение жалования: начал выходить «Военно-медицинский журнал».

— Теперь отправим, — сказал он.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Вы считаете, я два года писал её для печки?

Статью переписывали трижды. Первую версию Руднёв счёл слишком смелой. Вторую — слишком осторожной. В третьей оставил главное: кровь разных людей при смешении даёт повторяющиеся типы реакций; перед переливанием следует проводить пробное смешение; наблюдения указывают на несколько устойчивых разрядов.

Я требовал написать «четыре».

Он написал «по меньшей мере четыре».

— Зачем?

— Затем, что я не хочу умереть идиотом, если через десять лет найдут пятый.

— Не найдут.

— Опять повторюсь, что ссылки на будущее не принимаются научным миром.

— Школьная биология.

— Ещё хуже, особенно если я начну рассказывать где эта школа и кто ее представитель.

Тем временем. Санкт-Петербург, январь 1823 года

В столице первая книжка нового «Военно-медицинского журнала» выглядела гораздо скромнее, чем значение, которое позднее приобретёт само издание.

Ежемесячный журнал создавался по инициативе Якова Виллие — главного военно-медицинского инспектора и президента Медико-хирургической академии. Россия только что вышла из эпохи гигантских войн, военная медицина накопила огромное количество опыта, но этот опыт был рассыпан по полкам, госпиталям, частным записям и памяти отдельных врачей.

Теперь его пытались собрать в одном месте.

Редакторы ждали сообщений из столичных госпиталей, академии, армии и провинции. Большинство авторов писали о вещах понятных: ранениях, лихорадках, ампутациях, лекарствах, санитарных мерах.

Через несколько месяцев среди поступивших рукописей оказался текст из Омска.

Автор — военный лекарь Алексей Матвеевич Руднёв.

Тема — различия человеческой крови при смешении.

Рукопись не выглядела как открытие, которое перевернёт медицину. В ней не было ни громких заявлений, ни объяснения природы реакции. Только таблицы, осторожные выводы и настойчивая рекомендация: прежде чем вводить человеку чужую кровь, проверить хотя бы малое количество вне тела.

Для столичного врача это могло показаться любопытством из далёкой Сибири.

Для нас это было половиной тайны, которую мы уже знали.

* * *

Пётр появился в кабинете вместе с разбитой склянкой.

Ему было семнадцать. Госпитальный ученик, сын умершего унтер-офицера, худой, быстрый и настолько любопытный, что Руднёв в первый месяц трижды обещал выгнать его.

На четвёртый перестал обещать.

Пётр умел читать по-латыни лучше меня, быстро считал, не боялся крови и обладал редким даром молчать, когда не понимал.

Он знал, что Руднёв изучает совместимость крови.

Он не знал зачем это понадобилось в первую очередь.

— Если статью напечатают, я там буду? — спросил он однажды.

— Нет, — ответил Руднёв.

Пётр обиделся.

— Ну, почему?

— Потому что вы разбили три склянки.

— Две.

— Третья ещё цела, но я вас знаю.

Через неделю Руднёв добавил в письмо редакции одну строчку с благодарностью «госпитальному ученику Петру Соколову за помощь в ведении наблюдений».

Пётр ходил счастливый три дня.

Потом случился пожар.

Омск горел уже не впервые. После 1819 года люди боялись огня иначе: стоило запахнуть дымом, как половина улицы начинала вытаскивать сундуки ещё до того, как понимала, откуда ветер.

Но пожар 1823 года оказался страшнее ожиданий. Огонь прошёл по жилым кварталам, уничтожая дом за домом. Позже говорили о почти двух сотнях сгоревших частных строений.

Наш дом уцелел.

Пётр — почти нет.

Он помогал переносить больных из здания, которому угрожало пламя. Уже на выходе рухнула часть навеса. Доска ударила его по бедру и разорвала сосуд.

Когда его принесли, рубаха и штаны были мокрыми от крови.

Я видел такие раны на войне.

Руднёв тоже.

По лицу врача я понял раньше, чем он сказал.

— Перевязать. Жгут выше. Быстро.

Кровотечение остановили.

Но Пётр уже был белым.

Пульс едва находился.

— Нужна кровь, — сказал я.

Руднёв посмотрел на меня.

Мы оба думали об одном.

До этого переливания оставались для нас теорией. Мы читали старые описания опытов, знали о европейских попытках, спорили о технике. Но живого человека перед нами ещё не было.

— Группа? — спросил он.

Пётр участвовал в исследованиях. Его кровь была в таблице.

Четвёртая.

Та же, что у меня.

— Моя подойдёт.

— Подойдёт по тому, что мы умеем проверять.

Резус.

Слово повисло между нами.

— Другого шанса нет, — сказал я.

Руднёв молчал секунду.

— Не вашу сначала.

Он выбрал другого совместимого донора из госпитальной команды. Проверили сыворотку. Реакции не было.

Техника была грубой. Кровь брали малыми порциями и вводили быстро, не давая ей свернуться. Руднёв проклинал инструменты, Пётр несколько раз терял сознание, я держал его и считал дыхание.

Через час лицо стало чуть менее серым.

Пульс усилился.

К вечеру он попросил воды.

На следующий день — есть.

Мы спасли его от кровопотери.

Руднёв сидел за столом и смотрел на руки.

— Это нельзя печатать, — сказал он.

— Почему?

— Потому что один случай ничего не доказывает.

— Он жив.

— Именно поэтому я не хочу превращать его в доказательство.

На третьи сутки у Петра поднялась температура.

Рана была грязной. Пожар, земля, щепки, ткань — всё попало внутрь.

Мы промывали, вскрывали, убирали мёртвые ткани.

Жар рос.

На шестой день Пётр понял, что дело плохо.

— Алексей Матвеевич, — сказал он, когда Руднёв закончил осмотр. — Можно Михаила Андреевича оставить?

Руднёв нахмурился.

— Зачем?

— Поговорить.

Он вышел.

Пётр посмотрел на меня.

— У вас кровь другая.

Я не ответил.

— Не группа. Я видел. У вас порезы исчезают.

Мне стало холодно.

— Ты много чего видел.

— Я не дурак. Попробуйте на мне.

— Что?

— То, что вы с доктором прячете.

Я сидел молча.

Он продолжил:

— Я всё равно умру?

— Не знаю.

— Врёте хуже Алексея Матвеевича.

Пятнадцать минут спустя Руднёв вернулся. Я рассказал.

Он побледнел сильнее Петра.

— Нет.

— Он сам просит.

— Он не знает, чего просит.

— А мы знаем?

Руднёв посмотрел на меня так, что я пожалел о вопросе.

Пётр лежал и слушал.

— Тогда объясните столько, сколько можете, — сказал он.

Мы не рассказали про симбиота.

Даже ему.

Сказали, что мой организм обладает особенностью, которая может быть связана с кровью; что попытка может помочь, не сделать ничего или убить быстрее; что никаких доказательств нет.

Пётр усмехнулся.

— Сейчас выбор богатый.

Руднёв ушёл на час.

Когда вернулся, принёс тетрадь.

— Хорошо. Но только малое количество.

Моя кровь была совместима с его по нашей системе. Это ничего не гарантировало насчёт неизвестного резуса, но ждать было некуда.

Мы ввели небольшую порцию.

Сначала ничего.

Потом Петра начало трясти.

Температура поднялась ещё выше. Пульс участился. Он жаловался на ломоту, потом на сильный жар внутри мышц.

Мы испугались, что убили его.

Через два часа реакция пошла на спад.

Утром он выглядел лучше.

На несколько часов мы поверили.

К вечеру жар вернулся.

Рана продолжала гнить.

Через двое суток Пётр умер.

Руднёв закрыл кабинет на месяц.

Статья к тому времени уже ушла в Петербург.

В ней не было ни слова о Петре.

Я сначала считал это трусостью.

Потом понял: это была единственная форма уважения, которую мы могли ему дать.