Вайолет теперь изображала гранд-даму, одевалась только у знаменитых кутюрье и с энтузиазмом осваивала тонкости поведения, которые у девочек из хороших семей в крови с подросткового возраста. Вообще-то она могла бы и сама еще в Бойсе перенять их у матери, но ее душа уныло взрастала в захолустных айдахских кинотеатриках, и на общение с матерью времени не оставалось. Теперь Вайолет «принадлежала к избранным» – наряду с несколькими миллионами других людей – и наслаждалась этим, хотя муж по-прежнему одергивал ее, когда она проявляла уж слишком вопиющую наивность.

Маккиско сошли в Гибралтаре. Следующим вечером, в Неаполе, по дороге из отеля на вокзал, Дик познакомился в автобусе с растерянным и жалким семейством, состоявшим из матери и двух дочерей. Он заметил их раньше, еще на пароходе. На него снизошло неодолимое желание то ли помочь, то ли покрасоваться, и он принялся в лучших своих былых традициях развлекать их, рискнул угостить вином и с удовольствием наблюдал, как они вновь обретают подобающее самомнение. Он льстил им, не скупясь на комплименты, и так вошел в роль, что сам начал верить в то, что говорил, а чтобы поддерживать иллюзию, пил больше, чем следовало, но дамы принимали все за чистую монету и полагали, что счастливый случай просто послал им достойного спутника. Он расстался с ними едва ли не на рассвете, когда поезд, пыхтя и раскачиваясь, преодолевал отрезок пути от Кассино до Фрозиноне. После по-американски бурного прощания на римском вокзале Дик, немного утомленный, отправился в отель «Квиринале».

Подходя к стойке регистрации, он вдруг застыл на месте, уставившись в одну точку. Ощущение было такое, словно только что выпитое крепкое вино обожгло внутренности и ударило в голову: он увидел ту, которую искал, ради которой пересек все Средиземноморье.

В этот же миг и Розмари заметила его и узнала еще до того, как на нее нахлынули воспоминания; растерянно взглянув на спутницу, с которой разговаривала, она поспешила к нему. Дик ждал, вытянувшись в струну и затаив дыхание. Когда она приблизилась, пройдя через вестибюль, его поразил ее новый облик: ухоженная красота молодой лошадки с лоснящимися от тминного масла боками и до блеска начищенной сбруей. Но все произошло так стремительно, что в ответ на ее сияющий доверчивый взгляд он лишь успел, скрыв, насколько было возможно, усталость, неубедительно изобразить некую пантомиму, подразумевавшую: «Вот уж кого я меньше всего ожидал здесь встретить».

Ее затянутые в перчатки ладони накрыли его руку, лежавшую на стойке.

– Дик!.. Мы тут снимаем «Былое величие Рима»… по крайней мере считается, что снимаем; это может закончиться в любой день, и мы уедем.

Он посмотрел на нее строго, пытаясь немного сбить с толку, чтобы она не так внимательно разглядывала его небритое лицо и измявшийся за ночь несвежий ворот рубашки. К счастью, она спешила.

– Мы начинаем рано, потому что к одиннадцати уже опускается туман. Позвоните мне в два.

Наверху, у себя в номере, Дик немного опомнился. Попросив портье разбудить его по телефону в двенадцать, он разделся и буквально провалился в глубокий сон.

Телефонный звонок он проспал, но очнулся сам ровно в два, отдохнувший и свежий. Распаковав чемодан, отправил белье в стирку, костюмы в глажку, побрился, с полчаса полежал в горячей ванне и позавтракал. Солнечный свет уже заливал виа Нацьонале, и он впустил его в комнату, раздвинув портьеры, звякнувшие старинными медными кольцами. Ожидая, когда принесут отутюженный костюм, он развернул «Коррьере делла сера» и узнал о выходе «нового романа Синклера Льюиса “Уолл-стрит”, в котором автор анализирует общественную жизнь маленького американского городка». Потом отложил газету и стал думать о Розмари.

Поначалу ничего конкретного не приходило в голову. Она была молода и привлекательна, но то же самое можно сказать и о Топси. Он догадывался, что за последние четыре года у нее были любовники, которых она по-своему любила. Никогда ведь точно не скажешь, какое место ты занимаешь в жизни других людей. Однако постепенно из тумана стали проступать его собственные чувства. Ничто так не связывает людей, как осознание стоящих между ними преград, несмотря на которые хочется сохранять отношения и дальше. Мысленно наплывало прошлое, и Дику захотелось, чтобы ее откровенная готовность отдаться оставалась внутри своей бесценной раковины, пока он не захлопнет ее, навсегда сохранив только для себя. Он попытался собрать все, что могло привлечь ее в нем. Теперь этого оказалось куда меньше, чем четыре года назад. Ее восемнадцать смотрели на его тридцать четыре сквозь дымку юности; двадцать два увидят его тридцать восемь с беспощадной ясностью. Более того, тогда, четыре года назад, Дик находился на эмоциональном пике после предшествовавших чувственных переживаний; с тех пор накал его чувств значительно поутих.

Когда принесли костюм, он надел белую сорочку, повязал черный галстук и заколол его жемчужной булавкой; шнурок от пенсне был пропущен через другую такую же крупную жемчужину, которая словно бы невзначай красовалась дюймом ниже первой. После освежающего сна его лицо восстановило красновато-коричневый цвет многолетнего загара, приобретенного на Ривьере. Чтобы размяться, он постоял на руках, опершись на сиденье стула и выронив при этом из кармана авторучку и мелочь. В три часа он позвонил Розмари и был приглашен подняться к ней в номер. Чтобы унять головокружение от акробатических упражнений, он зашел в бар и выпил джина с тоником.

– Доктор Дайвер, привет!

Только связав его присутствие с пребыванием в отеле Розмари, Дик вспомнил, что это Коллис Клей. У парня был тот же самодовольный вид благополучного человека и та же массивная подвижная челюсть.

– Вы знаете, что Розмари здесь? – спросил Коллис.

– Да, я случайно встретил ее утром.

– А я был во Флоренции, на прошлой неделе прочел, что она здесь, и вот тоже приехал. Нашу паиньку теперь не узнать! – Почувствовав излишнюю развязность в собственном тоне, он более сдержанно пояснил: – Я имею в виду, что она была маменькиной дочкой, а теперь стала женщиной в полном смысле слова, если вы меня правильно понимаете. Поверьте, уж она вьет веревки из этих римских парней! Да еще как!

– Вы учитесь во Флоренции? – поинтересовался Дик, чтобы сменить тему.

– Я? Ну да, конечно, я там изучаю архитектуру. В воскресенье еду обратно – задержался здесь из-за скачек.

Дику с трудом удалось отбиться от настойчивых попыток Коллиса Клея записать выпитый им джин на свой счет, который был у него открыт в баре.

Выйдя из лифта, Дик пошел по извилистому коридору и в конце свернул на знакомый голос, доносившийся из приоткрытой двери. Розмари была в черной пижаме; сервировочный столик еще не увезли, она пила кофе.

– Вы по-прежнему красивы, – сказал Дик. – Даже немного красивей, чем прежде.

– Хотите кофе, юноша? – спросила она.

– Прошу прощения за свой непрезентабельный утренний вид.

– Да, выглядели вы неважно. Теперь отдохнули, все в порядке? Хотите кофе?

– Нет, благодарю.

– Сейчас вы прекрасно выглядите, как всегда. А утром я даже немного испугалась. На следующей неделе приезжает мама, если, конечно, съемочная группа будет еще здесь. Она все спрашивает меня, не виделась ли я с вами, будто здесь все живут по соседству. Маме вы всегда нравились, и она считала, что мне следует поддерживать знакомство с вами.

– Приятно, что она меня помнит.

– Разумеется, помнит, – заверила его Розмари. – Еще как помнит.

– Я несколько раз видел вас на экране, – сказал Дик. – Однажды даже устроил себе персональный просмотр «Папиной дочки»!

– В нынешнем фильме у меня хорошая роль, если, конечно, не порежут.

Она прошла к телефону за спиной Дика, коснувшись рукой его плеча, позвонила, попросила, чтобы убрали столик, и устроилась в большом кресле.

– Я была совсем еще девочкой, когда мы познакомились, Дик. Теперь я взрослая женщина.