– Но меня еще не достригли.

– Не важно – идем!

Она нехотя попросила удивленную парикмахершу снять с нее пеньюар.

Чувствуя себя растрепанной и неухоженной, она последовала за мужем на выход. Стоявший снаружи Томми склонился к ее руке.

– Идемте в «Кафе дез Алье», – сказал Дик.

– Куда угодно, где можно спокойно поговорить, – согласился Томми.

Когда они устроились за столом под спасительной тенью деревьев и к ним подошел официант, Дик спросил:

– Николь, тебе что-нибудь заказать?

– Свежевыжатый лимонный сок.

– Мне – un demi, – сказал Томми.[75]

– «Блэк-энд-уайт» и сифон с водой. – Дик посмотрел на официанта.

– К сожалению, «Блэк-энд-уайт» не осталось, есть только «Джонни Уокер».

– Хорошо.

– Ваша жена вас не любит, – внезапно выпалил Томми. – Она любит меня.

Оба уставились друг на друга с удивительно беспомощным выражением лиц. В подобной ситуации мужчины едва ли способны общаться напрямую, потому что их отношения косвенно определяются тем, в какой мере каждому из них принадлежит или будет принадлежать стоящая между ними женщина, и все их чувства проходят через ее раздвоенное «я», как через неисправный телефонный коммутатор.

– Минутку, – сказал Дик и повернулся к официанту: – Принесите мне лучше джин и сифон.

– Слушаюсь, месье.

– Итак, продолжайте, Томми.

– Мне совершенно ясно, что ваш брак с Николь изжил себя. Для нее он исчерпан. Я ждал этого момента пять лет.

– А что скажет Николь?

Оба перевели взгляд на нее.

– Я очень привязалась к Томми, Дик.

Он кивнул.

– Ты ведь меня больше не любишь, – продолжила она. – Осталась просто привычка. После встречи с Розмари ты никогда уже не относился ко мне, как прежде.

Недовольный таким поворотом разговора, Томми резко перебил ее:

– Вы не понимаете Николь. Вы продолжаете обращаться с ней как с пациенткой только потому, что когда-то она была больна.

Их разговор внезапно был прерван настырным американцем зловещего вида, продававшим свежие выпуски «Геральд» и «Таймс», якобы доставленные прямо из Нью-Йорка.

– Все получено напрямую, – гордо сообщил он. – А вы здесь давно?

– Cessez cela! Allez Ouste! – закричал Томми и продолжил, обращаясь к Дику: – Ни одна женщина не станет терпеть…[76]

– Эй, приятели, – снова вклинился американец, – думаете, я впустую трачу время? А вот многие другие так не думают. – Он достал из бумажника серую газетную вырезку, и Дик сразу же узнал изображенную на ней карикатуру: толпы американцев лавиной стекают по трапу лайнера с набитыми золотом мешками. – Думаете, я не вольюсь в их ряды? Вольюсь! Я только что приехал из Ниццы на велогонку «Тур де Франс».

Пока Томми прогонял его своим свирепым «allez-vous-en», Дик вспомнил: это был тот самый человек, который пять лет назад приставал к нему на улице Сент-Анж.

– А когда «Тур де Франс» доберется сюда? – крикнул он ему вслед.

– С минуты на минуту, приятель.

Американец наконец удалился, бодро помахав им рукой на прощание, и Томми снова повернулся к Дику:

– Elle doit avoir plus avec moi qu’avec vous.[77]

– Говорите по-английски! Что означает «doit avoir»?

– Doit avoir? Что со мной она будет счастливее.

– Ну да, прелесть новизны. Но мы с Николь были очень счастливы вместе, Томми.

– L’amour de famille, – глумливо усмехнулся Томми.[78]

– А если вы с Николь поженитесь, это не будет «l’amour de famille»? – Нарастающий шум на улице заставил его прерваться; теперь шум приблизился к началу извилистого променада, и множество людей, прервав сиесту, которой они предавались где-то в тиши, толпой вывалились на улицу, потом толпа мгновенно превратилась в шеренгу, вытянувшуюся вдоль бордюра.

Мальчишки проносились мимо на велосипедах, ехали автомобили, набитые спортсменами в одеяниях, украшенных кисточками и султанами, трубили горны, возвещая приближение велогонщиков, из ресторанов выбегали повара в нижних рубашках, и наконец из-за поворота показалась группа гонщиков. Первым, с отрывом от остальных, ехал велосипедист в красной трикотажной фуфайке, он энергично крутил педали, уверенно удаляясь от катившегося к закату солнца под нечленораздельный рев приветственных голосов. За ним катила сплоченная троица в линялых разноцветных фуфайках, от пота и пыли их ноги были покрыты желтоватой коркой, лица не выражали ничего, в тяжелых взглядах застыла беспредельная усталость.

Стоя прямо перед Диком, Томми говорил:

– Думаю, Николь захочет получить развод, и надеюсь, что вы не станете чинить препятствий.

Растянувшись более чем на сотню ярдов, на променад ворвалась группа из еще пятидесяти гонщиков; некоторые из них застенчиво улыбались, некоторые выглядели окончательно выбившимися из сил, большинство – безразличными и усталыми. За ними следовал кортеж из бегущих мальчишек, потом проехало несколько безнадежно отставших велосипедистов-одиночек и, наконец, – грузовик с жертвами аварий и пораженцами.

Они вернулись к столу. Николь хотелось, чтобы Дик взял инициативу в свои руки, но ему, судя по всему, нравилось спокойно сидеть с недобритым лицом, так подходившим к ее недостриженным волосам.

– Разве не правда, что ты со мной больше не чувствуешь себя счастливым? – заговорила она. – Без меня ты сможешь снова вернуться к работе, и работаться тебе будет лучше, если не придется тревожиться за меня.

Томми нетерпеливо заерзал.

– Все эти разговоры ни к чему. Мы с Николь любим друг друга, и этим все сказано.

– Ну что ж, – подвел итог доктор, – раз все решено, предлагаю вернуться в парикмахерскую.

Но Томми нужна была ссора.

– Есть еще кое-что…

– Все остальное мы обсудим с Николь, – резонно возразил Дик. – Не волнуйтесь, в принципе я не против, а мы с Николь прекрасно понимаем друг друга. Если мы избежим дискуссии с тремя участниками, будет больше шансов покончить дело миром.

Томми не мог не признать убедительность логики Дика, но натура брала свое: последнее слово должно было остаться за ним.

– Хочу, чтобы вы понимали, – сказал он, – с этого момента и до окончательного урегулирования всех деталей я являюсь защитником Николь, и вы ответите мне за любую попытку воспользоваться тем, что она живет пока с вами под одной крышей.

– Меня никогда не манили сухие чресла, – спокойно ответил Дик и, коротко кивнув, пошел по направлению к отелю, сопровождаемый невинным взглядом Николь.

– Во всяком случае, он был честен, – заключил Томми. – Дорогая, сегодняшний вечер мы проведем вместе?

– Полагаю, да.

Итак, свершилось, причем без особой драмы. У Николь было ощущение, что ее перехитрили, теперь она понимала, что с того самого эпизода с камфорной растиркой Дик все знал наперед. Тем не менее она была счастлива и взволнованна, и нелепая мыслишка о том, что хорошо бы все рассказать Дику, быстро растаяла. И все же она смотрела ему вслед до тех пор, пока его фигура не превратилась в точку и не затерялась среди прочих точек, составлявших летнюю толпу.

День накануне отъезда с Ривьеры доктор Дайвер провел с детьми. Он был уже не так молод, чтобы лелеять радужные мечты и на многое надеяться, поэтому хотел получше запомнить их. Детям сказали, что предстоящую зиму они проведут в Лондоне, у их тети, а потом поедут в Америку к отцу. Было также оговорено, что уволить фройляйн можно будет только с согласия Дика.

Он радовался, что так много успел дать дочери, – относительно сына такой уверенности у него не было; впрочем, он толком никогда и не знал, что именно должен дать этим неугомонным, вечно льнущим, словно ищущим грудь юнцам. Но когда настал миг расставания, ему захотелось прижать к себе их прелестные головки и просидеть так долго-долго.