…Но затем угрызения совести и сознание собственного предательства, так бесцеремонно выкинувшего из памяти больше десяти лет жизни, заставили ее направиться к святилищу Дика.

Бесшумно приблизившись, она увидела, что он сидит в шезлонге позади своего домика у края обрыва, и некоторое время тихо наблюдала за ним издали. Он был погружен в свои мысли, в свой, лишь ему принадлежащий мир, и по едва заметным мимическим признакам – по тому, как он слегка поднимал или хмурил брови, щурился или шире открывал глаза, сжимал губы, шевелил пальцами, – она догадывалась, что в нем внутренне, шаг за шагом разворачивается история его жизни. Его, не ее. Вот он стиснул кулаки, наклонился вперед, и на лице появилось выражение муки и отчаяния, след которого остался во взгляде даже после того, как он расслабился. Едва ли не впервые в жизни ей стало жалко его – тому, кто пережил душевный недуг, трудно испытывать жалость к здоровым, и хоть на словах Николь часто отдавала должное тому, что именно он вернул ее в мир, который был для нее почти утрачен, она привыкла думать о Дике как о неиссякаемом источнике энергии, человеке, не знающем усталости. Она забыла о том, сколько горя причинила ему, как только смогла забыть о горе, пережитом ею самой. Знает ли он, что больше не властен над нею? Хотел ли он всего этого? Сейчас она жалела его так же, как когда-то жалела Эйба Норта с его постыдным финалом, как жалеют беспомощных детей и стариков.

Подойдя, она обняла его за плечи, прижалась к нему щекой и сказала:

– Не грусти.

Он ответил ей холодным взглядом:

– Не трогай меня!

Растерявшись, она отступила назад.

– Прости, – рассеянно сказал он. – Я как раз думал о том, что́ я о тебе думаю…

– Почему бы тебе не пополнить этими размышлениями свою книгу?

– Не исключено… «Помимо описанных психозов и неврозов…»

– Я пришла сюда не для того, чтобы ссориться.

– Тогда зачем ты пришла, Николь? Я больше ничего не могу для тебя сделать. Теперь я пытаюсь спасти себя самого.

– От заразы, которую я распространяю?

– В силу профессии мне иногда приходится вступать в рискованные контакты.

Она заплакала от гнева и обиды.

– Трус! Жизнь не удалась, и ты хочешь вину за это переложить на меня.

Он ничего не ответил, и она уже начала, как бывало, ощущать гипнотическое воздействие его интеллекта, часто происходившее без осознанного намерения с его стороны, но всегда зиждившееся на многослойном субстрате истины, в который она не могла не только проникнуть сколько-нибудь глубоко, но даже и пробить трещину на его поверхности. И она снова вступила в борьбу: она боролась с ним взглядом своих маленьких, но прекрасных глаз, своей несравненной надменностью существа высшего порядка, только что затеянной попыткой уйти к другому мужчине, накопившимся за долгие годы негодованием; она боролась с ним своими деньгами, верой в то, что не любившая его сестра поддержит ее, сознанием, что своей нынешней злостью он наживает себе новых врагов, вероломным злорадством по поводу его иссякшего гостеприимства; она противопоставляла свое здоровье и красоту его физической деградации, свою беспринципность его моральным устоям… В этой внутренней борьбе она даже свои слабости обращала в оружие и дралась храбро и отчаянно, пуская в ход старые консервные банки, бутылки и глиняные миски – былые вместилища своих искупленных грехов, возмутительных проступков и ошибок. И тут внезапно – не прошло и двух минут – она поняла, что победила, оправдала себя перед самой собой, не прибегая ко лжи и уловкам, навсегда разбила оковы. И тогда она повернулась и на еще не твердых ногах, с лицом, еще не высохшим от слез, направилась к дому, который наконец стал ее домом.

Дик проводил ее взглядом, пока она не скрылась из виду. Потом, наклонившись вперед, уперся лбом в каменный парапет. Курс лечения был завершен. Доктор Дайвер обрел свободу.

Той ночью, около двух, Николь разбудил телефонный звонок, и она услышала, как Дик ответил на него из соседней комнаты, где спал на диване, который они называли между собой «бессонным ложем»:

– Oui, oui… mais а qui est-ce-que je parle?.. Oui… – Похоже, от изумления сон мгновенно слетел с него. – А не мог бы я поговорить с одной из этих дам, господин офицер? Они обе – весьма высокопоставленные особы с большими связями, это может породить самые серьезные политические осложнения… Да-да, уж вы мне поверьте… Ну что ж, воля ваша.[73]

Ухватив ситуацию по ходу разговора, он уже встал, внутренне уверенный, что должен уладить инцидент, – его былое сокрушительное обаяние, неодолимая способность привораживать к себе людей встрепенулись в нем, взывая: «Используй нас!» И он был готов мчаться распутывать недоразумение, до которого ему не было никакого дела, только потому, что быть обожаемым вошло у него в привычку, вероятно, с тех самых пор, когда он осознал себя последней надеждой угасающего клана. Почти в такой же ситуации когда-то в клинике Домлера на Цюрихском озере, почувствовав свою силу, он сделал выбор – выбрал Офелию, сладкий яд, который испил до конца. Отчаянно желая быть смелым и добрым, он, быть может, еще больше жаждал быть любимым. И стал им. И так будет всегда, решил он, кладя трубку на старомодный телефонный аппарат, отозвавшийся тихим звяканьем.

После долгого молчания Николь крикнула:

– Что случилось? Кто звонил?

Дик, начавший одеваться, едва повесив трубку, ответил:

– Звонили из полицейского участка в Антибе. Там у них Мэри Норт и эта Сибли-Бирс. У них какие-то серьезные неприятности, офицер толком ничего не объяснил, только твердил: «Pas de mortes, pas d’automobiles». Но по его тону можно было понять, что все другое возможно.[74]

– Но с какой стати они позвонили именно тебе? По-моему, это очень странно.

– Чтобы не пострадала репутация, им нужно, чтобы их выпустили на поруки, а поручителем может быть только лицо, владеющее собственностью в Маритимских Альпах.

– Какая наглость!

– Да чего уж там, съезжу. Но на всякий случай прихвачу с собой Госса…

После его отъезда Николь долго не могла заснуть, размышляя, что такого могли натворить эти дамы; потом сон все же сморил ее. Но когда в начале четвертого Дик вернулся, она вскинулась, как ужаленная, и, сев на постели, спросила:

– Ну что? – словно обращалась к кому-то, ей приснившемуся.

– Невероятная история, – ответил Дик.

Присев в изножье кровати, он стал рассказывать, как поднял с постели старика Госса, спавшего беспробудным эльзасским сном, велел выгрести все, что было в кассе, и повез в карабинерский участок.

– Не желаю я помогать этой англичанке, – ворчал Госс по дороге.

Мэри Норт и леди Кэролайн, в костюмах французских матросов, томились в ожидании на скамье перед дверьми, которые вели в две грязные камеры. У леди Бирс был оскорбленный вид истинной британки, не сомневающейся, что весь базирующийся в Средиземном море британский флот должен немедленно броситься ей на выручку. Мэри Мингетти, напротив, пребывала в состоянии паники и полной подавленности. При появлении Дика она буквально упала ему на живот, словно это был долгожданный источник спасения, и стала умолять его что-нибудь сделать. Тем временем полицейский начальник объяснял суть дела Госсу, который каждое слово воспринимал с отвращением, разрываясь между необходимостью отдать должное повествовательному дару офицера и желанием продемонстрировать, что его, бывалого служаку, ничем не удивишь.

– Это была просто шутка, – свысока пояснила леди Кэролайн. – Мы притворились матросами в увольнении, подцепили двух дурех и повели в меблированные комнаты. А они подняли шум и устроили гнусную сцену.

Дик серьезно кивал, уставившись в каменный пол, словно священник, выслушивающий исповедь, между тем как его разбирал смех и хотелось приказать всыпать каждой по пятьдесят горячих и недельки на две посадить на хлеб и воду. Отсутствие в лице леди Кэролайн какого бы то ни было осознания вины – кроме вины трусливых прованских девчонок и тупых полицейских – сбивало с толку. Впрочем, он давно уже пришел к заключению, что англичане, представляющие определенные слои общества, привыкли питаться концентрированным экстрактом антисоциальности в таких количествах, что по сравнению с ними ньюйоркцы с их аппетитами выглядят малыми детьми, объевшимися мороженым.