Он задержался и, поцеловав ее в лоб, сказал:

– Все мы должны стараться быть благоразумными.

Выйдя из палаты, Дик послал туда вместо себя сиделку. Нужно было навестить других больных, в частности пятнадцатилетнюю девочку, воспитанную в убеждении, что детство дано человеку только для того, чтобы веселиться и развлекаться. Этот визит был вызван тем, что она накануне обкромсала себе волосы маникюрными ножницами. Случай был, в сущности, безнадежным: наследственный невроз, усугубленный отсутствием прочных семейных устоев. Ее отец, человек нормальный и сознательный, старался защитить свое невротическое потомство от всех жизненных невзгод, но добился лишь того, что дети его оказались совершенно беззащитны перед лицом неожиданностей, коими изобилует жизнь. Что он мог сказать девочке, кроме: «Хелен, когда ты не знаешь, как поступить, поговори с медсестрой, ты должна научиться прислушиваться к советам. Пообещай, что так и будешь делать»?

Но чего стоят обещания, если голова не в порядке?

Заглянул он и к щуплому беженцу с Кавказа, плотно упакованному в нечто вроде гамака, который периодически погружали в теплую лечебную ванну, и к трем дочерям португальского генерала, которые почти незаметно, но верно соскальзывали в полупаралич. В следующей палате он заверил пережившего нервный срыв психиатра, что его состояние постепенно улучшается и уже значительно улучшилось; тот отчаянно вглядывался в лицо Дика, стараясь найти в нем подтверждение правдивости этих слов, потому что в реальном мире держался только благодаря подобным ободряющим заверениям, подкреплявшимся или не подкреплявшимся интонациями доктора Дайвера.

После этого Дик уволил нерадивого санитара, а там подошло и время ленча.

Часть работы, состоявшая в трапезах с пациентами, всегда была Дику в тягость. Собиравшееся за столом сообщество, куда, разумеется, не входили обитатели «Шиповника» и «Буков», на первый взгляд могло показаться вполне обычным, но над ним постоянно нависал невидимый гнет уныния. Врачи старались поддерживать общий разговор, но большинство пациентов, то ли изнуренные утренними трудами, то ли подавленные необходимостью пребывать на людях, ели молча, уставившись в свои тарелки.

После ленча Дик вернулся к себе на виллу. Николь сидела в гостиной, выражение лица у нее было странным.

– Прочти это, – сказала она, протянув Дику какое-то письмо.

Он развернул листок. Письмо было от женщины, которая незадолго до того выписалась из клиники, несмотря на возражения консилиума. Она недвусмысленно обвиняла Дика в совращении ее дочери, которая ухаживала за матерью в острый период ее болезни, и выражала уверенность, что миссис Дайвер должна знать, «что представляет собой на самом деле» ее муж.

Дик еще раз перечитал письмо, написанное по-английски. Несмотря на логику и четкость изложения, в нем несомненно угадывалось маниакальное состояние автора. Дочь этой женщины, маленькую кокетливую брюнетку, он действительно, по ее просьбе, однажды взял с собой, когда ехал в Цюрих по делам, а вечером снова доставил в клинику. На прощание он бездумно, просто из любезности поцеловал ее. Позднее она пыталась завязать с ним отношения, однако его она ничуть не интересовала, и вскоре после этого – а скорее всего вследствие этого – девушка, возненавидев его, забрала мать из клиники.

– Это письмо больного человека, – сказал Дик. – У меня с этой девушкой решительно ничего не было. Она мне даже не нравилась.

– Да, я старалась себя в этом убедить, – ответила Николь.

– Надеюсь, ты не веришь в то, что здесь написано?

– Я безвылазно сижу тут одна…

Он опустился на диван рядом с ней и укоризненно сказал:

– Но это же абсурд. Это письмо психически нездорового человека.

– Я тоже была психически нездорова.

Он встал и уже более решительным и твердым голосом произнес:

– Николь, давай не будем обсуждать этот бред. Иди собирай детей, нам пора ехать.

Дик вел машину вдоль берега озера по дороге, огибавшей невысокие утесы и обсаженной вечнозелеными деревьями, которые, смыкаясь кронами, образовывали сплошной тоннель над головой; солнечные блики и брызги воды, пробиваясь сквозь ветви, обстреливали ветровое стекло. Машина принадлежала Дику, это был «Рено»-карлик с открытым верхом, в котором все пассажиры казались великанами, не считая, разумеется, детей, сидевших на заднем сиденье по обе стороны от мадемуазель, возвышавшейся между ними, словно корабельная мачта. Каждый километр дороги они знали как свои пять пальцев: вот сейчас повеет запахом сосновой хвои, а сейчас – черным дымом из печной трубы. Стоявшее высоко над головой солнце с забавной мордочкой, вырисовывавшейся на его диске, нещадно палило покрытые соломенными шляпками детские головы.

Николь молчала; Дику было весьма неуютно под ее прямым тяжелым взглядом. Рядом с ней он нередко чувствовал себя так, словно он один, а порой она утомляла его глубоко личными откровениями, которые приберегала исключительно для него: «Я ощущаю себя точно я это, я ощущаю себя точно я то…» Но сегодня он предпочел бы, чтобы она тараторила без умолку и дала ему заглянуть в ее мысли. Опасней всего было, когда она уходила в себя и захлопывала за собой дверь.

В Цуге мадемуазель вышла из машины и покинула их, а Дайверы направились дальше. Неподалеку от Агирской ярмарки они уткнулись в целое стадо мамонтоподобных паровых катков, которым пришлось уступить им дорогу. Дик припарковал машину и, поскольку Николь продолжала, не двигаясь с места, смотреть на него, сказал:

– Выходи, дорогая.

Ее губы вдруг искривились в жутковатой улыбке, и у него в животе образовался ледяной комок, но, сделав вид, что ничего не заметил, он повторил:

– Выходи, дорогая, а то дети не могут вылезти с заднего сиденья.

– О, я выйду, – ответила она, видимо, вырвав эти слова из какого-то сюжета, который прокручивала внутри так стремительно, что он не мог за ним уследить. – Об этом можешь не беспокоиться. Я выйду!..

– Ну вот и хорошо, выходи.

Она шла рядом, но отвернувшись от него, и та же отстраненно-ироническая улыбка по-прежнему блуждала на ее лице. Только после того, как Ланье несколько раз обратился к ней, она зацепилась взглядом за кукольное представление Панча и Джуди и, остановившись, попыталась сосредоточиться.

Дик старался сообразить, что делать. Двойственность его отношения к ней – как мужа и как психиатра – все больше парализовывала его волю. Несколько раз за минувшие шесть лет она заставляла его отступить от избранной тактики, вызывая обезоруживающее чувство жалости или сбивая с толку лавиной рассуждений, хитроумных, фантастических и бессвязных, так что лишь после того, как все оказывалось позади и напряжение отпускало его, он сознавал, что ей удалось взять над ним верх и увести от решения, которое было бы наиболее правильным.

Когда затеянная Топси дискуссия о том, был ли сегодняшний Панч тем же Панчем, которого они видели в прошлом году в Канне, благополучно разрешилась, семейство продолжило прогулку между ярмарочными павильонами под открытым небом. Женские капоры, покачивавшиеся над бархатными безрукавками, яркие пышные юбки по моде разных кантонов, казалось, меркли на фоне пронзительно синих и оранжевых повозок и торговых киосков. Откуда-то доносились звон колокольчика и выкрики зазывал, собиравших публику на какое-то фривольное представление.

Николь бросилась бежать неожиданно, настолько неожиданно, что Дик на миг потерял ее из виду. Но в следующий момент увидел далеко впереди ее желтое платье, словно бы ввинчивавшееся в толпу, – охряная нить, стежками прошивавшая грань между реальностью и запредельностью. Он помчался за ней. Она убегала тайком; тайком, не окликая, он ее и преследовал. В наполненном резкими звуками полуденном зное, охваченный ужасом при виде этого безумного бегства, Дик даже забыл о детях, но, опомнившись, развернулся, подбежал к ним и, схватив за руки, заметался, перескакивая взглядом от одного киоска к другому.