– Расскажите мне о своем военном опыте, – попросил он Дика по дороге в клинику. – Изменил ли он вас так же, как остальных? Если бы я не знал, что вы отнюдь не глупы, Дик, я бы сказал, что лицо у вас типично американское – глупое и нестареющее.

– Я не видел войны, Франц, вы должны были понять это по моим письмам.

– А это не важно – у нас тут лечатся от военных неврозов люди, которые лишь издали слышали грохот воздушных бомбежек. А несколько человек вообще всего лишь читали газеты.

– Чушь какая-то.

– Может и так, Дик. Но у нас – клиника для богатых, и мы слова «чушь» не употребляем. А теперь скажите откровенно: вы приехали повидаться со мной или с той девушкой?

Они искоса взглянули друг на друга, и Франц загадочно улыбнулся.

– Разумеется, сначала я читал все письма, – сказал он деловым басом. – Но когда дело начало принимать особый оборот, я из деликатности перестал их вскрывать: в сущности, она стала уже вашей пациенткой.

– Значит, она выздоровела? – поинтересовался Дик.

– Абсолютно. Я вел ее, как и большинство здешних английских и американских пациентов. Они называют меня доктор Грегори.

– Позвольте мне объясниться насчет этой девушки. Я видел ее лишь однажды, это факт. Когда приходил прощаться с вами перед отъездом во Францию. Тогда я впервые надел военную форму и чувствовал себя в ней нелепо и неловко – мог отдать честь рядовому или еще что-нибудь учудить.

– А почему вы сейчас не в форме?

Дик присвистнул.

– Я демобилизовался три недели назад. Так вот, именно тогда мне и повстречалась эта девушка. Распрощавшись с вами, я спускался к корпусу на берегу озера, где оставил свой велосипед.

– К «Кедрам».

– …вечер стоял чудесный, луна висела над вершиной вон той горы…

– Кренцегг.

– …я поравнялся с медсестрой и какой-то юной девушкой. Поначалу мне и в голову не пришло, что она – пациентка. Я справился у медсестры, до которого часа ходят трамваи, и мы пошли дальше вместе. Девушка оказалась самым прелестным созданием, какое я когда-либо встречал.

– Она и сейчас такая.

– До того дня она еще не видела американской военной формы, мы разговорились… – Он помолчал, вглядываясь в знакомый пейзаж, потом продолжил: – Я еще не так закален, как вы, Франц, и когда вижу столь прекрасную оболочку и знаю, что таится под ней, не могу не сокрушаться. Вот и все, больше ничего не было, а потом стали приходить письма.

– Ваша встреча – лучшее, что с ней когда-либо случалось, – взволнованно сказал Франц, – это перенос, причем самого что ни на есть счастливого свойства. Вот почему я приехал вас встретить, несмотря на то, что сегодня очень загруженный день. Прежде чем вы с ней увидитесь, я хочу, чтобы мы зашли ко мне в кабинет и обстоятельно все обсудили. Я даже нарочно послал ее в Цюрих по делам. – Его голос зазвенел от гордости. – Послал без сиделки, вдвоем с куда менее стабильной пациенткой. Я очень горжусь этим случаем – с вашей невольной помощью мне удалось с ним справиться.

Проехав часть пути вдоль берега Цюрихского озера, машина углубилась в плодородный край животноводческих хозяйств и шале, лепившихся по склонам невысоких гор. Солнце, выглянув из-за облаков, поплыло по синему океану неба, и швейцарская долина вмиг предстала во всей своей прелести: ласкающее слух тихое благозвучие и свежий дух здоровья и бодрости.

Заведение профессора Домлера состояло из трех старых и двух новых корпусов, расположившихся между грядой невысоких холмов и озером. Основанное десятью годами раньше, оно было первой современной клиникой для душевнобольных; посторонний никогда бы не догадался, что здесь – убежище людей надломленных, неполноценных, порой представляющих угрозу для окружающих, хотя два здания и были окружены довольно высокой стеной, замаскированной диким виноградом. Какие-то люди на солнцепеке ворошили сено; когда машина въехала на территорию, навстречу стали время от времени попадаться сиделки, взмахами белых флажков предупреждавшие, что на аллее пациент.

Проводив Дика в свой кабинет, Франц, извинившись, отлучился на полчаса. Оставшись один, Дик обошел комнату, пытаясь составить представление о Франце по разбросанным на столе предметам, по книгам – его собственным, а также книгам его отца и деда, написанным ими или им принадлежавшим, по огромному фотопортрету отца, с типично швейцарской почтительностью повешенному на стену. В кабинете было накурено; распахнув французское окно, Дик впустил внутрь конус солнечного света. Его мысли снова обратились к той девушке, пациентке.

За восемь месяцев он получил от нее около полусотни писем. В первом она, оправдываясь, объясняла: по доходящим до нее из Америки слухам, там девушки пишут письма незнакомым солдатам на фронт. Его имя и адрес она узнала от доктора Грегори и надеется, что он не будет возражать, если время от времени она тоже станет посылать ему несколько слов с добрыми пожеланиями и т. д., и т. д.

В тональности писем было нетрудно распознать влияние «Длинноногого папочки» и «Фантазерки Молли» – благостно-сентиментальных книг в[20][21] эпистолярном жанре, пользовавшихся в Штатах огромным успехом. Но на этом сходство заканчивалось.

Письма делились на две группы: написанные до перемирия были отмечены явными симптомами патологии; написанные после, вплоть до самого недавнего времени, были письмами абсолютно нормального человека и свидетельствовали об интенсивном процессе вызревания личности. Этих последних в унылые заключительные месяцы пребывания в Бар-сюр-Об Дик ждал с нетерпением, хотя и в первых он сумел распознать гораздо больше, чем удалось Францу.

Мой капитан,

увидев Вас в военной форме, я подумала: какой красивый. Потом я подумала: je m’en fiche, по-французски и по-немецки. Я видела, что и я Вам понравилась, но к этому я привыкла и долгое время сносила спокойно. Но если Вы приедете сюда снова с таким низким и пошлым отношением, которое даже отдаленно не напоминает приличествующее джентльмену, как меня учили, – берегитесь. Впрочем, Вы кажетесь более скромным, чем другие, – таким мягким, как большой кот.[22]

Мне вообще нравятся такие изнеженные молодые люди. А Вы изнеженный? Где-то я таких встречала. Простите меня за все, что я наговорила; это мое третье письмо Вам, и я должна немедленно его отправить, иначе не отправлю никогда. Еще я много думала о лунном свете и могла бы найти много свидетелей, если бы только выбралась отсюда.

Говорят, что Вы – врач, но поскольку Вы кот, это другое дело. У меня страшно болит голова, так что простите, что я гуляю тут вот так просто с белым котом, думаю, это все объясняет. Я говорю на трех языках, на четырех, если считать английский, и уверена, что могла бы оказаться полезной в качестве переводчицы, если бы вы смогли это устроить во Франции, уверена, что сумела бы со всем справиться, если бы всех связали ремнями, как в прошлую среду. А сегодня суббота, и Вы далеко, может, Вас убили.

Приезжайте ко мне снова когда-нибудь, я ведь всегда буду здесь, на этом зеленом холме. Если только мне не разрешат написать моему отцу, которого я очень люблю. Простите меня за все это. Я сегодня сама не своя. Напишу, когда мне станет лучше.

Будьте здоровы,

Николь Уоррен.

Простите меня за все это.

Капитан Дайвер,

я знаю, что в таком чрезмерно нервозном состоянии, как сейчас у меня, вредно предаваться самокопанию, но мне хочется, чтобы Вы знали, что со мной. В прошлом году, а может, и не в прошлом, в Чикаго, когда я впала в такое состояние, что не могла говорить со слугами и выходить на улицу, я все ждала, чтобы кто-нибудь объяснил мне, что со мной. Кто-то, кто это понимал, должен был объяснить. Слепой нуждается в поводыре. Но никто не говорил мне всей правды – только полуправду, а у меня в голове уже была такая мешанина, что сама я не могла сложить два и два. Был один симпатичный человек, французский офицер, он понимал. Он дал мне цветок и сказал, что он «plus petite et moins entendue». Мы подружились. А потом он его забрал. Мне становилось все хуже, и не было никого, кто бы мог мне что-то объяснить. Вместо этого они пели мне песню о Жанне д’Арк, но от нее становилось только хуже – я плакала, потому что тогда еще с моей головой все было в порядке. Еще мне советовали заняться спортом, но к тому времени я уже ничего не хотела. А потом настал тот день: я вышла на Мичиганский бульвар и просто пошла вперед, наверное, я прошла несколько миль, когда меня наконец хватились и поехали за мной на машине, но я не желала садиться в нее. Наконец меня туда затолкали, и появились сиделки. Только после этого я начала что-то понимать, потому что видела, что происходит с другими. Теперь Вы знаете, каково мое состояние. И какой толк может быть от моего здесь пребывания, со всеми этими докторами, которые постоянно будоражат во мне то, что я хочу забыть? Вот почему сегодня я написала отцу, чтобы он приехал и забрал меня отсюда. Я рада, что Вам так нравится изучать людей и решать, кто годится, а кто нет. Это, должно быть, очень интересно.[23]