Пока он беседовал на террасе с юным Франсиско, в поле его зрения вплыл призрак из прошлого. Высокая зыбкая мужская фигура, отделившись от кустарника, нерешительно приблизилась к ним. Поначалу мужчина являл собой столь неприметно-скромную часть колеблющегося пейзажа, что Дик едва различал его. Но уже в следующий момент он встал и, рассеянно тряся руку пришельцу, мучительно пытался вспомнить его имя, думая про себя: «Господи, да я разворошил гнездо!»

– Доктор Дайвер, если не ошибаюсь?

– А вы, если не ошибаюсь, мистер… э-э-э… Дамфри?

– Да, Роял Дамфри. Однажды я имел удовольствие обедать в вашем очаровательном саду.

– Ну как же, как же, конечно. – Стараясь умерить восторг мистера Дамфри, Дик прибег к сухой хронологии: – Это было в тысяча девятьсот… двадцать четвертом или двадцать пятом…

Он намеренно не садился, однако Роял Дамфри, выглядевший поначалу таким робким, на поверку оказался не таким уж тюфяком; он весьма развязно и игриво заговорил с Франсиско, но тот, стыдясь собеседника, попробовал, так же как и Дик, отшить его.

– Доктор Дайвер, прежде чем вы уйдете, хочу вам сказать, что никогда не забуду вечер, проведенный в вашем саду, и то, какой любезный прием вы и ваша супруга нам тогда оказали. Для меня это осталось одним из лучших, счастливейших воспоминаний в жизни. Мне редко доводилось быть участником такого изысканного собрания.

Дик продолжал по-крабьи пятиться к ближайшей двери.

– Очень рад, что у вас остались такие приятные воспоминания. А теперь мне нужно повидаться с…

– Понимаю, – сочувственно подхватил Роял Дамфри. – Я слышал, он умирает.

– Кто умирает? – опешил Дик.

– Наверное, мне не следовало это говорить, но у нас с ним общий врач.

Дик воззрился на него в изумлении:

– О ком вы?

– О вашем тесте, разумеется… Вероятно, не стоило…

– О моем – о ком?

– Неужели я первый, кто…

– Вы хотите сказать, что отец моей жены здесь, в Лозанне?

– Ну да, я думал, вы знаете… и предположил, что именно поэтому вы здесь.

– Кто его лечит?

Дик нацарапал фамилию врача в блокноте, извинился и заспешил к телефону.

Доктор Данже согласился встретиться с доктором Дайвером безотлагательно.

В первый момент этот молодой врач из Женевы испугался, что может потерять выгодного пациента, но когда Дик заверил его в обратном, признался, что мистер Уоррен действительно при смерти.

– Ему всего пятьдесят, но его печень полностью утратила способность к регенерации; причина – алкоголизм.

– Он не поддается лечению?

– Организм уже не принимает ничего, кроме жидкостей. С моей точки зрения, ему осталось дня три – от силы неделя.

– Его старшая дочь мисс Уоррен знает о его состоянии?

– Он изъявил желание, чтобы об этом не знал никто, кроме его слуги. Впрочем, я только сегодня утром счел необходимым поставить в известность его самого. Он страшно разволновался, хотя с самого начала болезни был настроен в духе религиозного смирения.

– Ну что ж, – задумчиво произнес Дик, – в любом случае семейные проблемы мне придется взять на себя. Но полагаю, родственники потребуют консилиума.

– Ваша воля.

– Не сомневаюсь, что выражу их общее мнение, если попрошу вас связаться с самым известным в здешних краях медицинским авторитетом – доктором Гербрюгге из Женевы.

– Я и сам о нем думал.

– Минимум день я еще пробуду здесь и непременно свяжусь с вами.

Вечером Дик посетил сеньора Пардо-и-Сьюдад-Реаль, чтобы изложить ему свои выводы.

– В Чили мы владеем крупными поместьями, – сказал старик. – Я мог бы доверить Франсиско управление ими или пристроить его к любому из дюжины своих парижских предприятий… – Он горестно покачал головой и стал расхаживать от окна к окну; снаружи моросил такой приятный весенний дождик, что даже лебеди не прятались от него. – Мой единственный сын! Неужели вы не можете положить его в клинику?

Испанец вдруг рухнул перед Диком на колени.

– Неужели вы не можете вылечить моего единственного сына? Я верю в вас, увезите его с собой, спасите его!

– Нельзя принудить человека лечиться по тем соображениям, которые вы упомянули. Я не стал бы этого делать, даже если бы мог.

Испанец встал.

– Простите, я не подумал… просто не знаю, что мне делать…

Спускаясь в вестибюль, Дик в лифте столкнулся с доктором Данже.

– А я уж собирался звонить вам в номер, – сказал тот. – Можем мы поговорить в каком-нибудь тихом месте, на террасе, например?

– Мистер Уоррен скончался? – спросил Дик.

– Нет, его состояние не изменилось. Консилиум состоится утром. А пока он хочет повидаться с дочерью – с вашей женой – и требует этого весьма настоятельно. Похоже, между ними случилась какая-то ссора…

– Да, все это мне известно.

Врачи задумчиво переглянулись.

– Может, вам поговорить с ним, прежде чем принять решение? – предложил Данже. – Его кончина будет милосердной – он просто тихо угаснет.

Сделав над собой усилие, Дик согласился:

– Хорошо, идемте.

Люкс, в котором тихо угасал Девре Уоррен, размерами не уступал номеру сеньора Пардо-и-Сьюдад-Реаль. В этом отеле было много апартаментов, где развалины-богачи, беглецы от правосудия, претенденты на троны аннексированных княжеств жили, поддерживая себя производными опия или барбитала, под неотвязно, как бубнящее радио, звучащие в голове непристойные мелодии былых грехов. Не то чтобы этот уголок Европы был как-то особо притягателен, но тут не задавали неудобных вопросов. Здесь пересекались пути тех, кто был привязан к частным лечебницам и туберкулезным санаториям в горах, и тех, кто перестал быть persona gratа во Франции и Италии.

Спальня была затемнена. Монахиня с лицом святой сидела у постели мужчины, истончившимися бледными пальцами перебиравшего четки поверх белой простыни. Мужчина все еще был красив, и когда после ухода доктора Данже он заговорил с Диком, в его густом баритоне послышались отголоски былой личности.

– К концу жизни начинаешь многое понимать, доктор Дайвер. Только сейчас я по-настоящему осознал смысл случившегося.

Дик не перебивал его.

– Я был дурным человеком. Вам ли не знать, как мало у меня прав на то, чтобы последний раз увидеть Николь, но ведь Тот, кто выше всех нас, велит прощать и жалеть. – Четки выпали из ослабевшей руки и по глади постельного шелка соскользнули на пол. Дик поднял их и подал Уоррену. – Если бы я мог провести с Николь всего десять минут, я бы ушел из этого мира счастливым.

– Такое решение я не могу принять самостоятельно, – ответил Дик. – Николь слаба здоровьем. – На самом деле он уже все решил, но притворялся, будто колеблется. – Я могу спросить совета у своего коллеги и партнера.

– Хорошо, доктор, пусть будет так, как сочтет нужным ваш коллега. Позвольте сказать, что мой долг перед вами настолько велик, что…

Дик стремительно встал.

– Я поставлю вас в известность через доктора Данже.

Вернувшись к себе, он позвонил в клинику. Телефон долго молчал, потом на вызов ответила из дому Кэте.

– Мне нужно поговорить с Францем.

– Франц в горах. Я как раз собираюсь ехать к нему. Что-нибудь передать, Дик?

– Это насчет Николь… Ее отец умирает в Лозанне. Передайте Францу, что дело срочное, пусть найдет способ связаться со мной.

– Конечно.

– Скажите ему, что я буду у себя в номере с трех до пяти, а потом с семи до восьми, а после этого меня можно будет найти в ресторане.

За всеми этими расчетами времени он забыл предупредить, что Николь ничего говорить не следует, а когда спохватился, Кэте уже повесила трубку. Впрочем, он не сомневался, что она и сама сообразит.

…Пока Кэте поднималась в поезде по безлюдному склону, покрытому дикими цветами и продуваемому неведомо откуда берущимися местными ветрами, к горной базе, куда больных возили зимой на лыжные, а весной на пешие прогулки, осознанного намерения сообщать Николь о звонке Дика у нее не было. Но сойдя с поезда, она увидела Николь, игравшую с детьми и присматривавшую за тем, чтобы затеянная ими возня не переходила опасных границ. Приблизившись, она мягко положила руку ей на плечо.