К величайшему прискорбию, мы не могли держать Лодушку в забытьи постоянно, ей необходимо было есть, разминать мышцы и справлять нужду. Поэтому были вынуждены слишком часто терпеть ее бодрствование — и даже радовались, когда она всего лишь пыталась вгрызться зубами нам в плечо или всадить в глаз любой предмет. Тогда все было понятно, это даже как-то оживляло обстановку, но чаще всего женщина просто доводила нас неуместной болтовней.

Сбежать она не пыталась, даже пребывая в кризисном состоянии. Зато обычно расходилась во время посещения постоялых дворов — знала, что там мы постесняемся ее вырубать. Быстро осознав, что Лиам за все платит, она неизменно заказывала себе огромную кружку самого крепкого пойла и, часто забывая закусывать, лила все, что приходило ей в голову:

— Что, голубочки, мешаю я вам своим присутствием? А так бы уже одежду друг с друга срывали. Лиамчик, смазливая ты морда, не надоела тебе еще эта дурочка? Вижу, как ты на меня заглядываешься — интересуешься более опытными дамами? Так я теперь вдова — могу и согласиться, ты только мяться перестань.

Лиам даже бровь не вскидывал — он с неизменным хладнокровием пропускал каждое слово мимо ушей. А Лодушке и не нужна была реакция, чтобы продолжать:

— Я, может, и сплю от твоего колдовства, но не глохну — слышала, чем вы с Миной прошлой ночью занимались. Но мне не привыкать. Нравишься ты ей, мальчик, зуб даю — нравишься. Под Рупертом и собственным братцем она так старательно не пыхтела! Сержанты нередко в нашу спальню наведываются — так она лежала себе как рыба снулая, аж в комнате прохладнее становилось. А тут прямо из кожи вон лезет, кошка озабоченная.

Я аж скривилась от пошлых намеков. Мы действительно вынуждены были снимать одну комнату с тремя кроватями — так просто безопаснее, но, разумеется, все остальное вымысел. А от совсем уж грязного обвинения меня слегка замутило. Однако Лиам глянул на меня и, умело скрывая иронию, произнес:

— Лодушка говорит, что я тебе нравлюсь. Кто я такой, чтобы сомневаться?

— Да она много чего говорит, если ты не заметил, — буркнула я.

— Хотите меня заткнуть? — женщина приподняла кружку, чокаясь с воздухом. — Тогда возьмите мне еще выпивки, я от нее на глазах добрею.

— Ты не добреешь, а забываешься, — поправила я вдумчиво. — В твоих мертвых глазах даже искра появляется — фальшивая, конечно, но хоть что-то. Но тебе уже хватит, нам пора устраиваться на ночлег. Съешь хоть что-нибудь.

Лодушка сквасила и без того опухшее безобразное лицо.

— Тогда расскажите, к какому такому лекарю вы меня везете. От чего лечить-то собираетесь? Я здоровее некоторых!

Она уже не впервые задавала этот вопрос, но я уходила от ответа. Во время поездки в дилижансе Лодушка вообще обычно сопела на заднем сиденье, Лиам управлял кристаллом, а я рассматривала окрестности. Однако на этот раз парень вдруг серьезно кивнул и посмотрел на меня.

— Лучше сказать, пусть подготовится. Уже завтра мы будем на месте. Если она будет согласна, то это значительно поможет лечению.

Вряд ли ей понравится правда. Наоборот, сейчас снова взбеленится и бросится выковыривать нам глаза всеми подручными предметами. Но раз более подкованный маг так считает, то я не стала возражать. Подалась чуть ближе, посмотрела в мутные глаза и осторожно проговорила:

— Лодушка, мы везем тебя к архимагу-целителю. Поверь, очень многие люди поучаствовали, чтобы уладить этот вопрос. Он может сделать так, чтобы ты все забыла.

— Что забыла? — насторожилась пьянчужка.

— Пока неизвестно, — честно ответила я. — Влияние на разум — очень сложная процедура. Есть вероятность полной потери памяти, хотя прицел будет на последнее двенадцать лет.

Женщина опешила:

— Не поняла, что за бред ты снова несешь. Какого черта вам приспичило — она осеклась. Вскочила на ноги, краснея лицом, но тотчас упала на лавку, будто растеряла все силы. Лодушка не глупа — она без труда собирает все детали. И точно кинулась бы на меня, но у нее словно силы пропали даже руку поднять. Поэтому она возмущалась, хотя как-то сдавленно: — Жалеть меня вздумала, мерзавка? Мы ваши судебные дела тоже читали и сразу делали пометки, кого ломать, кого в шестерки подминать, а кого лучше прирезать во избежание проблем. Отгадай, в какой ты категории?

Покачав головой, я прошептала:

— Сейчас ты думаешь не об этом и совсем не это хочешь говорить. Наверное, злишься, что такое важное дело решено помимо твоего мнения. Мы не тебя жалеем, Лодушка, мы жалеем себя — не хотим жить по соседству с той, кого когда-то слишком легко и бесчеловечно оформили в первую категорию. Надеюсь, без того, что делали с тобой и ты потом делала с другими людьми, в сухом остатке обнаружится что-то хорошее. Не факт. Чем дольше я на тебя смотрю, тем сильнее сомнения. И все равно не могу хотя бы не попытаться.

Я ожидала чего угодно: истерики, пены изо рта или, наоборот, слез благодарности. Но произошло нечто странное — Лодушка потухла, замерла, будто ее выключили. Не моргая, она уставилась на свою полную тарелку, позабыв о вожделенной кружке пойла. Мы ее не тормошили, и только боги ведают, что в этот момент происходило в ее нездоровой голове. Просто терпеливо ждали, когда отомрет и что-нибудь скажет — да хотя бы начнет в очередной раз нас доводить, изобразив, что ничего такого сейчас произнесено не было.

К сожалению, до того произошло совершенно другое. Лиам громко произнес в пустоту перед собой, и не сразу было понятно, к кому он обращается:

— Не надо стоять за моей спиной, приятели. Я просто предупреждаю. Мы скоро уходим, если чем-то раздражаем.

Я лишь сейчас заприметила троих мужчин, остановившихся чуть поодаль. Не богачи, но и не бедняки: одежда добротная, просто какая-то разномастная — каждая деталь лучшая по удобству, но необязательно сочетающаяся по цвету. Род их деятельности угадывался без труда. Один выступил вперед и напряженно сказал:

— К тебе у нас нет претензий, парнишка. Но к этим двум возник вопрос — я ведь правильно понял, что эти бабы и есть будущие шахтеры, какое-то подобие новой элиты, которой нас всех и стращают?

Нас с Лодушкой они тоже узнали по одежде — она еще приметнее. Другой у нас попросту не водилось, поэтому и в путешествие были взяты все те же черные комплекты. До сих пор мы наблюдали лишь любопытство или восторженные присвистывания подвыпившей публики — еще бы, магическая ткань облепляет все изгибы тела, и даже многочисленные ремни и оружие не сбивают сластолюбцев с толку. Но для осведомленных мы не просто странно вырядились — мы показывали род своей деятельности.

Я обратилась к говорившему как можно вежливее:

— Не думайте, что кто-то спрашивал нашего мнения, хотим ли мы попасть в это подразделение. Выдвигайте претензии министерству. Мы на это имеем еще меньше прав, чем вы.

— Да что ты там плетешь, малолетка? — неожиданно вскипел мужик, да и остальные подтянулись. — Только из яйца вылупилась и уже вякаешь? Меня отец с десяти лет в шахту брал — я детства не знал, зато монстров по запаху чуять научился. У меня семья, дети, я на что их кормить-то буду, если у меня последний хлеб такие выскочки отбирают?

Поняв, что обстановка накаляется, я поднялась на ноги. Другие посетители заинтересовались, разговоры стихли. Трактирщик за стойкой уже замахал полотенцем — мол, все драки на улице, не смейте ломать мебель. Лиам притом даже не шелохнулся, он беспечно обратился к Лодушке:

— Каша почти остыла. Тогда я съем, раз ты не собираешься?

Выходит, именно мне придется отвечать от лица всех наших. И я рявкнула, помня советы Кея о том, что слабость показывать нельзя:

— Угомонись уже! Какой смысл требовать объяснений с меня, если все решено высоко поверх моей головы? И хватит уже ныть! Здоровые мужики с врожденной магией — работенку уж точно найдете. К примеру, на Рубеж идите служить, там с руками оторвут. Или вы так привыкли к своим гонорарам, что солдатская монетка уже неинтересна? И эртонцы — это не какие-то домарины, они и обидеть могут?