— Пошли, — второй страж трогает меня за плечо.

Я иду за ним, механически переставляя ноги, спотыкаясь на ровном месте. Нога все еще болит, распухшая лодыжка пульсирует, но я стараюсь не хромать слишком заметно — не знаю, как здесь относятся к слабости, но лучше не рисковать.

Мы проходим мимо нескольких домов — аккуратных, каменных, с черепичными крышами. Люди смотрят на меня, провожают взглядами, перешептываются. Я слышу обрывки фраз: "...новенькая", "...чужая", "...с братом, говорят". Чувствую себя зверем в клетке, на которого пришли поглазеть.

Страж останавливается у двери одного из домов, стучит. Изнутри доносится женский голос:

— Войдите.

Мы входим.

Внутри — небольшая комната, чистая, с грубой деревянной мебелью. За столом сидит женщина. Лет сорок, наверное, сухая, поджарая, с лицом, которое когда-то могло быть красивым, а теперь стало просто жестким. Волосы стянуты в тугой пучок, глаза цепкие, быстрые — такие глаза бывают у людей, которые привыкли оценивать, сортировать, решать.

— Новичок? — спрашивает она, глядя на меня.

— С запада, — отвечает страж. — С братом. Парня в лазарет отправили, раненый.

— Хорошо, — женщина кивает. — Свободен.

Страж уходит, закрывая за собой дверь. Я остаюсь одна с ней. Тишина давит на уши.

— Меня зовут Сара, — говорит женщина. — Я здесь смотрительница. Отвечаю за распределение и учет новых жителей. Садись.

Я сажусь на табурет напротив. Подо мной что-то скрипит.

— Имя?

— Мэй.

— Сколько лет?

— Двадцать. Двадцать один, — поправляюсь я. Я уже и забыла, когда в последний раз считала.

— Откуда?

— С востока. Шли через лес. Несколько дней.

— Чем занималась до того? — Сара смотрит на меня в упор. — Работать умеешь?

— Умею. — Я не знаю, что именно она хочет услышать. — В лесу выживала. Охотиться умею, капканы ставить, травы собирать. Стирать, убирать — тоже.

Сара кивает, делает какие-то пометки на листке бумаги — настоящей бумаге, желтоватой, исписанной убористым почерком.

— Грамотная?

— Да.

— Хорошо. — Она поднимает глаза. — Здесь, в Элизиуме, мы все работаем. Каждый должен приносить пользу. За это получаешь еду, кров, защиту. Ясно?

— Ясно.

— Брат твой в лазарете. Рана у него серьезная, но не смертельная. Лекари займутся. Ты сможешь навещать его, но не сразу. Пусть сначала окрепнет. И не каждый день — работа есть работа. Нож и припасы конфискуем. Со своим нельзя, холодное оружие — тоже нельзя.

— Как часто я смогу его видеть? — спрашиваю я.

Сара смотрит на меня долгим взглядом.

— Раз в неделю, — отвечает она. — Если будешь хорошо работать — может, чаще.

Раз в неделю. Я сглатываю, пытаясь не показать, как сильно это меня ранит. Но спорить бесполезно. Я уже поняла — здесь не спорят. Здесь слушают и делают, что сказано.

— Теперь про тебя, — продолжает Сара. — Ты здоровая, молодая. Работы много. Пока определим тебя в общий барак, внешний круг. Там живут такие же, как ты — недавно пришедшие, временные. Потом, если зарекомендуешь себя, переведут ближе к центру.

— А что нужно делать, чтобы зарекомендовать?

— Работать, — усмехается Сара. — Не жаловаться, не нарушать правил. Здесь простые законы, Мэй. Делай, что велят, не суй нос не в свое дело, и проживешь долго. А если начнешь права качать — пеняй на себя.

Я молчу, перевариваю.

— Тебя проводят в барак, — Сара встает, давая понять, что разговор окончен. — Завтра утром получишь наряд на работу. И запомни: первое время не высовывайся. Смотри, слушай, учись. Здесь свои порядки, к ним надо привыкнуть.

Она протягивает мне небольшой деревянный жетон с выжженной цифрой.

— Это твой номер. Не потеряй. Будешь получать еду по нему.

Я беру жетон. На ощупь он грубый, с заусенцами.

— Спасибо, — говорю я машинально.

Сара кивает и зовет какого-то парня, который ждал за дверью.

— Проводи новенькую в седьмой барак.

Барак оказался длинным низким зданием из серого камня, с маленькими зарешеченными окнами и тяжелой дверью. Внутри пахло так, что у меня защипало в носу — потом, грязью, болезнями, и поверх всего этого чувствовалась едкая химическая вонь, какой-то дешевый дезинфектор, который не убивает запах, а смешивается с ним, делая еще противнее.

Вдоль стен стояли двухъярусные койки, набитые соломенными тюфяками. На некоторых лежали люди, на некоторых — просто кучи тряпья. Кто-то кашлял в углу, кто-то тихо переговаривался. Воздух был тяжелым, спертым, дышать им было все равно что пить болотную воду.

Мой провожатый ткнул пальцем в свободную койку на нижнем ярусе — узкую, с продавленным тюфяком и серым одеялом, в котором я без труда угадала следы чьей-то крови.

— Твоя, — сказал он и ушел, даже не обернувшись.

Я стояла посреди барака, сжимая в руке жетон, и чувствовала, как на меня смотрят. Десятки глаз — усталых, равнодушных, любопытных, злых. Я была здесь чужой, а чужих в таких местах не любят.

— Новенькая? — раздался голос справа.

Я повернулась. На соседней койке сидела девушка — молодая, может, чуть младше меня, с коротко стриженными темными волосами и длинным неровным шрамом через всю левую щеку. Шрам был старый, белесый, но все равно бросался в глаза. Девушка смотрела на меня без враждебности, скорее с любопытством.

— Мэй, — ответила я.

— Лина, — кивнула она. — Давно пришла?

— Только что. А ты?

— Давно, — она усмехнулась.

Я села на свою койку. Пружины жалобно скрипнули.

— А это что у тебя? — Лина кивнула на жетон в моей руке.

— Номер. Для еды, сказали.

— А, ну да. Будешь с ним в столовую ходить. Потеряешь — не дадут, пока нового не выпросишь. А выпросить — та еще морока.

Я спрятала жетон в карман.

— Слушай, — сказала я тихо, — а здесь... здесь как вообще? Я имею в виду, правила, люди...

Лина посмотрела на меня долгим взглядом, потом перевела глаза куда-то за мою спину. Я обернулась — там, у входа, стоял мужчина в форме стражи, просто смотрел в нашу сторону, но Лина замолчала и отвела взгляд.

Когда страж ушел, она наклонилась ко мне ближе и зашептала:

— Первое правило: не привлекай внимания. Работай, молчи, делай, что велят. И главное — не лезь к тем, кто из храма. К руководству, значит. Заметят — конец.

— Почему?

— Потому что они забирают, кого хотят, — в голосе Лины появилась горечь. — Особенно молодых. Особенно девушек. И никто не знает, что с ними потом происходит. Они не возвращаются.

У меня внутри похолодело. Я вспомнила слова Сары: "Не суй нос не в свое дело".

— А ты откуда знаешь? — спросила я.

— Видела, — коротко ответила Лина и отвернулась.

С другой стороны ко мне подошла пожилая женщина — худая, сгорбленная, с руками, похожими на птичьи лапы. Она несла миску с какой-то серой жижей и ложку.

— На, поешь, — сказала она, протягивая миску мне. — Первый день всегда тяжело. А силы тебе понадобятся.

Я взяла миску, заглянула внутрь. Жижа пахла крупой и еще чем-то неуловимо постным, но есть хотелось так, что я готова была проглотить что угодно.

— Спасибо, — сказала я. — А вы...

— Марта, — представилась женщина. — Я здесь давно. Всех новеньких подкармливаю. Ты не бойся, привыкнешь. Здесь можно жить.

— Здесь можно выживать, — поправил чей-то голос с верхней койки.

Я подняла голову. Оттуда на меня смотрел старик — лет семидесяти, с седой щетиной и умными, живыми глазами. Он чинил ботинок, ловко обращаясь с шилом и дратвой.

— Томас, — представился он. — Здесь каждый тебе что-то скажет, но правда у каждого своя. А вообще, главное — работай и не высовывайся. Остальное приложится.

— Мне бы брата проведать, — сказала я. — Его в лазарет забрали. Сказали, раз в неделю можно навещать...

— Можно, — кивнул Томас. — Если будешь хорошо работать. А если плохо — то и вообще не пустят. Здесь всё просто: делаешь — получаешь. Не делаешь — не получаешь. И не только еду.