Я не больна. Я не истощена. Я не умираю.

Я беременна.

Ребенок от Дэмиана.

Мир вокруг перестает существовать. Море исчезает, небо исчезает, камни подо мной исчезают. Остается только это слово, бьющееся в висках, пульсирующее в крови, въедающееся в мозг раскаленным железом.

Беременна. От него. От чудовища, которое мучило меня. От насильника, который держал меня в цепях. От человека, чьи губы шептали ласковые слова, а руки оставляли синяки.

Оно растет во мне. Часть его. Его кровь.

Меня выворачивает.

Я падаю с камня на колени, и желудок сокращается в спазме, выбрасывая наружу горькую желчь. Ничего нет — я почти не ела сегодня, но тело содрогается в сухих, мучительных конвульсиях, будто пытается избавиться от того, что нельзя изгнать.

— Мэй!

Голос Коула. Близко.

Я не могу ответить. Только сижу на коленях, упираясь руками в холодный камень, и меня трясет. Все тело трясет, зубы выбивают дробь, хотя не холодно.

Он подбегает, падает рядом на колени. Руки его на моих плечах — осторожные, но крепкие.

— Мэй! Что с тобой? Что случилось?

Я поднимаю голову и смотрю на него.

Я открываю рот, чтобы сказать... что? Что я беременна от чудовища? Что свобода, которую мы заслужили такой ценой, теперь отравлена навсегда? Что внутри меня растет напоминание о боли, унижении, цепях?

Ни одного звука. Только слезы, текущие по щекам — горячие, соленые, бесконечные.

— Мэй, — шепчет Коул, и в голосе его — такая боль, будто это его ранят, не меня. — Пожалуйста, скажи мне. Что бы это ни было — я рядом.

Я смотрю на него. На этого человека, который спас меня, который искал меня, который рисковал жизнью ради меня. Который сейчас смотрит на меня с такой любовью, что у меня сердце разрывается.

И я не могу сказать ему правду. Не здесь. Не сейчас.

Я только мотаю головой, утыкаюсь лицом ему в грудь и плачу — навзрыд, не стесняясь, не сдерживаясь. Он обнимает меня, гладит по спине, шепчет что-то успокаивающее, но слова не доходят. Есть только его тепло, его руки, его дыхание.

И внутри — ледяной комок ужаса, который теперь будет со мной всегда.

Сзади, на холме, все еще слышны голоса — радостные, возбужденные. Оливер смеется, Марта что-то рассказывает, Грэг громко хохочет. Они не знают. Для них сегодня — день победы.

А для меня — день, когда свобода снова умерла.

Я поднимаю голову, смотрю на море. На крыши Солей вдалеке. На горизонт, за которым могла бы начаться новая жизнь.

— Мы дойдем, — шепчет Коул. — Что бы ни случилось — мы дойдем вместе.

Я киваю. Вытираю слезы. Встаю, опираясь на его руку.

Ноги дрожат, но держат.

— Идем, — говорю я, и голос мой звучит чуждо, будто не мой. — Нас ждут.

Мы поднимаемся на холм. Оливер замечая меня, подбегает.

— Мэй! Ты чего такая бледная? Плохо?

— Все хорошо, — вру я. — Просто устала. Долгий путь.

Он смотрит с сомнением, но не спорит. Тянет меня смотреть на море, показывает пальцем на Солей, говорит, как мы там заживем.

Я слушаю, киваю, даже улыбаюсь.

А внутри беззвучный, бесконечный крик, на который никто никогда не ответит.

Свобода, которую я заслужила такой ценой, теперь отравлена навсегда.

Эпилог

Возвращаюсь в лагерь, когда солнце уже клонится к закату, золотя верхушки холмов и рассыпая по морю тысячу искр. Ноги несут меня сами, помимо воли, помимо мыслей, помимо всего, что только что обрушилось на мое сознание.

Они все там. Сидят у костра, который развели в ложбине, защищенной от ветра. Обычный вечер. Обычная жизнь, которая продолжается, несмотря ни на что.

Оливер помогает Томасу — старик сидит на бревне, а брат поправляет повязку на его плече, слушает его ворчание и улыбается. Томас что-то рассказывает, размахивая здоровой рукой, и Оливер смеется — по-настоящему, впервые за долгое время. Я слышу этот смех, и сердце сжимается.

Марта хлопочет у костра, помешивает в котелке что-то, от чего идет пар и аппетитный запах. Грэг, Джон и Самюэль сидят рядом, чистят оружие, перебрасываются ленивыми шутками. Зараженный — чуть поодаль, на своем любимом месте, откуда видно как можно больше пространства.

И Коул.

Он сидит чуть в стороне, на камне, и чинит арбалет. Пальцы его движутся привычно, быстро, на ощупь — он мог бы делать это с закрытыми глазами. Но я знаю, что он следит за всем сразу — за костром, за лесом, за каждым звуком. И за мной.

Когда я появляюсь из темноты, он поднимает голову. Смотрит долгим, внимательным взглядом. В его серых глазах — вопрос. И тепло. И что-то еще, от чего у меня щемит в груди.

Я отвожу взгляд. Не могу смотреть на него.

— Мэй! — Оливер замечает меня, машет рукой. — Иди сюда! Томас рассказывает, как они с Мартой в первый год познакомились. Такое смешное!

Я подхожу. Сажусь на свободное место у костра. Улыбаюсь — через силу, через боль, через ледяной комок внутри. Они не должны знать. Не сейчас.

— ...а она мне и говорит: "Ты, старый пень, если еще раз сунешься ко мне с этой кашей, я тебе ею голову прочищу!" — Томас хохочет, морщится от боли в плече, но продолжает. — А я ей: "Так я ж забочусь, Марта! Ты ж совсем отощала!" Ну и получил ложкой по лбу.

Марта фыркает, но в глазах ее — смех.

Я смотрю на них. На этих людей, которые стали моей семьей — таких разных, но таких своих.

Мы выжили. Мы дошли. Завтра мы войдем в Солей и начнем новую жизнь.

Нормальную жизнь. Человеческую.

Я кладу руку на живот. Там, под ладонью, под кожей, под мышцами — там кто-то есть. Маленький. Чужой.

Часть его.

Я чувствую, как к горлу подступает тошнота. Сглатываю, заставляю себя дышать.

Ночью, когда все засыпают, я выхожу из палатки.

Луна высоко, заливает все светом. Море дышит где-то рядом — слышен его ровный, успокаивающий шум. Холмы спят, укрытые ночной мглой. Небо ясное и звездное.

Отхожу подальше от лагеря, сажусь на камень, смотрю на море. На луну. На звезды.

И кладу руку на живот.

Он все еще плоский. Ничего не заметно. Никто не знает. Только я.

— Что мне с тобой делать? — шепчу я в тишину. — Кто ты? Его часть? Или уже моя?

Тишина. Только море дышит, только ветер шевелит волосы.

Я ношу в себе его ребенка. Это насмешка? Кара? Или просто еще одно испытание, которое надо пройти?

Я могу оставить ребенка. Попытаться полюбить его, вырастить. Но каждый раз, глядя на него, я буду видеть Дэмиана. Его глаза, его улыбку, его руки. Смогу ли не возненавидеть его за то, что он — часть того ада?

Слезы текут по щекам, падают на руки, на камень, на землю.

Сзади — тихий шорох. Я не оборачиваюсь, зная, кто это.

Коул садится рядом молча. Не задает вопросов, не требует, не утешает.

Мы сидим так долго.

— Я рядом, — говорит он наконец. — Что бы ты ни решила.

Я поворачиваюсь к нему. Его глаза выглядят такими усталыми. Но в этих глазах — любовь. Настоящая, безусловная, не требующая ничего взамен.

— Я не знаю, что делать, — шепчу я. — Я боюсь.

— Ты справишься. — отвечает он.

— А если сделаю неправильный выбор?

— А кто знает, какой он — правильный? — он пожимает плечами. — Главное — чтобы ты потом могла жить с этим.

Мы сидим так до рассвета, а когда небо на востоке начинает светлеть, я принимаю решение.

Я подожду. Буду слушать себя, свое тело, свое сердце. А когда придет время — пойму.

Кладу руку на живот. Там, внутри, бьется маленькое сердце. Может быть, враждебное. Может быть, чужое. Но оно бьется в такт с моим.

Мы встаем, возвращаемся в лагерь. Люди просыпаются, собирают вещи, готовятся к последнему переходу. Сегодня мы войдем в Солей и начнем новую жизнь.

Ветер с моря треплет волосы. Чайки кричат где-то вдалеке. Солнце встает над горизонтом, заливая все золотом.

Впереди — новая жизнь. А позади — пепел.

Я готова.

К чему угодно.