— В Солей оно будет, — говорит Коул. — Настоящее. Грэг рассказывал, что там почти нормальная жизнь, какая была до катастрофы. Мы могли бы... — он замолкает, будто подбирая слова. — Я хочу сказать, что...

— Коул, — перебиваю я, и голос мой звучит мягче, чем я ожидала. — Не надо. Не сейчас.

Он смотрит на меня. В его серых глазах — понимание.

— Знаю, — говорит он тихо. — Рано. Но я хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось, я буду рядом. Не как спаситель, не как герой. Просто рядом.

Я молчу. Внутри — буря. Хочется сказать ему столько всего. Что я чувствую то же. Что он — единственное светлое, что случилось со мной за эти годы. Что рядом с ним я забываю о боли, о страхе, о том аде, через который я прошла.

Но слова застревают в горле. Слишком свежи раны. Слишком много боли. Слишком страшно поверить, что все это — настоящее, что это не очередная ловушка, не очередная игра, после которой последует удар.

— Я знаю, — отвечаю я наконец. — И спасибо. За то, что не торопишь.

Он кивает. Мы снова молчим, глядя на огонь. И это молчание говорит больше любых слов.

К вечеру возвращаются Грэг с Самюэлем — с двумя зайцами и тощей, но все же птицей. Марта радуется, как ребенок, тут же принимается свежевать добычу. Скоро над костром аппетитно шкворчит мясо, запах разносится по всей ложбине, сводя с ума голодных беглецов. Ужин получается почти праздничным. Даже Томас ест с аппетитом. Грэг травит байки, Джон поддакивает, Оливер смеется.

Я смотрю на них и думаю: вот она, семья по духу. Люди, которые прошли через ад и остались людьми.

Ночью я просыпаюсь от своего собственного крика.

Сердце колотится где-то в горле, рубашка прилипла к телу от пота, в ушах все еще звучит голос Дэмиана: "Ты моя. Ты никуда не денешься". Перед глазами — цепи, стены комнаты, его руки, его глаза, его улыбка.

Я задыхаюсь. Воздух не идет в легкие, грудь сдавило. Я падаю на колени, и меня выворачивает — желудок пуст, только желчь, горькая, обжигающая горло.

Трясет. Все тело трясет, зубы выбивают дробь, хотя не холодно.

— Мэй.

Голос Коула. Тихий, спокойный, как всегда. Я не слышала, как он подошел — просто вдруг оказался рядом.

Опускается на колени рядом со мной. Не спрашивает, не говорит ничего. Просто садится, придвигается ближе, и я чувствую его тепло.

— Я... — начинаю я, но голос срывается.

— Не надо, — говорит он тихо. — Не надо говорить.

Я смотрю на него. В лунном свете его лицо кажется высеченным из камня — резкие черты, глубокие тени, усталые глаза. Но в этих глазах — не жалость, не осуждение. Только понимание.

Он протягивает руку. Медленно, давая мне время отстраниться, если я не хочу. Я не отстраняюсь. Он притягивает меня к себе, осторожно обнимает.

И я позволяю.

Впервые за долгое, бесконечно долгое время я позволяю себе быть слабой. Позволяю себе плакать — не тихо, как в Элизиуме, в подушку, чтобы никто не слышал, а навзрыд, уткнувшись лицом ему в грудь. Позволяю себе дрожать, позволят себе бояться, позволяю себе чувствовать всю ту боль, что копилась месяцами.

Он держит меня. Просто держит, гладит по спине.

— Я рядом, — говорит он наконец. — Ты в безопасности.

Я поднимаю голову, смотрю на него. Луна светит ему в спину, оставляя лицо в тени, но я вижу его глаза — ясные, спокойные, настоящие.

— Коул... — шепчу я.

— Не сейчас. Просто дыши.

Я дышу. Медленно, глубоко, чувствуя, как возвращается спокойствие. Как уходит дрожь. Как тает ледяной комок в груди.

Мы сидим так долго. Может, минуту. Может, час. Чувствую его тепло, его руки, его дыхание.

— Спасибо, — говорю я наконец.

Он качает головой.

Я ложусь на свое место, и Коул садится рядом — не уходит, остается. Я засыпаю, чувствуя его присутствие, и впервые за долгое время мне ничего не снится.

Просто темнота. Тихая, спокойная, безопасная.

Утром я просыпаюсь с первыми лучами солнца. Коул сидит на том же месте, глядя на горизонт. Поворачивается ко мне, и в его глазах — легкая улыбка.

— Выспалась?

— Да, — отвечаю я, и чувствую, что это правда.

Внутри чувствую что-то новое, хрупкое, почти невесомое.

— Тогда вставай, — он поднимается, протягивает мне руку. — Нас ждет дорога.

Я беру его руку, встаю. Смотрю на восток, туда, где за холмами — море, Солей, новая жизнь.

Мы идем еще два дня.

Два дня, когда лес окончательно отступает. Два дня, когда я чувствую, как внутри меня что-то меняется, но не могу понять — что.

Я замыкаюсь в себе. Молчу, избегаю разговоров, отворачиваюсь, когда кто-то пытается заглянуть мне в глаза. Не потому, что не хочу говорить — просто не могу. Слова застревают где-то в горле.

Коул замечает. Но не спрашивает — просто смотрит иногда, когда думает, что я не вижу, и в его глазах — тревога. Он дает мне время. Не лезет в душу, не требует объяснений. Просто находится рядом.

Я благодарна ему за это. И это тоже тяжело — чувствовать благодарность, когда внутри поселился ледяной комок ужаса, который растет с каждым днем.

Оливер, кажется, ничего не замечает. Он слишком увлечен дорогой, новыми людьми, разговорами с Томасом и зараженным. Он меняется — с каждым днем все больше становясь тем мужчиной, которым обещал быть. Я смотрю на него и чувствую гордость.

Сегодня мы выходим на высокий холм, и мир замирает. Внизу — море.

Я никогда не видела моря. В моей прежней жизни, до катастрофы, мы жили далеко от побережья, а потом было не до путешествий. И вот сейчас я смотрю на эту бескрайнюю синеву, уходящую до горизонта, сливающуюся с небом в дрожащей дымке, и у меня перехватывает дыхание.

Оно живое. Дышит, движется, накатывает на берег белыми барашками волн. Чайки кричат где-то вдалеке, ветер приносит запах соли и водорослей. Солнце, наконец-то выглянувшее из-за туч, золотит воду, рассыпается бликами, слепит глаза.

— Море... — выдыхает Оливер, и в голосе его — благоговение.

— Смотрите! — Грэг показывает куда-то вдаль, на восток. — Там! Солей!

Я всматриваюсь. Сначала ничего не вижу — только вода и береговая линия. Но потом, присмотревшись, замечаю. Крыши. Маленькие, почти игрушечные отсюда, но явно — человеческие постройки. Дома, прилепившиеся к берегу, причалы, уходящие в воду, тонкие ниточки дыма над трубами.

Побережье Солей.

— Дошли, — выдыхает Марта, и голос ее дрожит. — Дошли, родимые.

Она обнимает Томаса, который стоит рядом, опираясь на палку, но уже вполне крепко. Тот кряхтит, но улыбается — впервые за много дней по-настоящему.

Грэг хлопает Джона по плечу, зараженный смотрит на море, и в его красных глазах теплится удивление. Оливер подходит к нему.

— Смотри! Вон там, видишь? Мы почти пришли! Там будем жить!

Он кивает, и я вижу, как уголки его губ приподнимаются.

Все радуются. Обнимаются, смеются, хлопают друг друга по спинам. А я стою в стороне и чувствую, как внутри разрастается что-то липкое и страшное.

Я отхожу. Медленно, стараясь не привлекать внимания. Спускаюсь чуть ниже по склону, сажусь на большой плоский камень, выступающий из земли. Смотрю на море.

Красиво. Очень красиво. Я должна радоваться. Мы почти у цели. Скоро будем в безопасности. Скоро начнется новая жизнь.

Почему же внутри все переворачивается? Я закрываю глаза, пытаясь унять дрожь, которая вдруг начинается где-то внутри и расходится по всему телу.

И вдруг — осознание. Острое, как клинок. Беспощадное, как сам Дэмиан.

Я открываю глаза и смотрю на свои руки. На живот. На море вдалеке. И считаю.

Последний раз, когда у меня были месячные, был до того, как Дэмиан запер меня в комнате. До той страшной ночи, когда он взял меня силой после моей попытки побега. Я помню эту ночь — боль, унижение, его тяжелое дыхание, его слова: "Ты родишь мне ребенка".

Сколько прошло? Месяц? Два? Я сбилась со счета. В той комнате, в цепях, дни слились в бесконечную серую ленту. Но срок... срок давно прошел. Слишком давно.